А жалеть было о чем. Позавчера я официально пополнила ряды разведенок. Мой теперь уже бывший муж, Игорек, на финальное заседание суда притащил свою новую «любовь всей жизни». Кажется, ее звали Милана. Или Снежана? Неважно. Существо состояло из надутых губ, хлопающих ресниц и такого катастрофического дефицита массы тела, что я как врач всерьез опасалась — если в здании суда откроют форточку, эту фифу просто сдует к чертовой матери на улицу.

Игорь ушел от меня к ней с классической формулировкой:

«Ты помешана на чужих детях, потому что не можешь родить своих».

Удар ниже пояса. В яблочко. Какая злая, извращенная ирония судьбы — каждый день помогать женщинам становиться матерями, зная, что твой собственный диагноз «бесплодие» клеймом отмечен в медицинской карте.

Я тряхнула головой, отгоняя паршивые мысли, и свернула в темный двор, чтобы срезать путь к дому. Фонари здесь, по классике жанра, не работали еще со времен распада Союза.

Тишину разорвал приглушенный, сдавленный писк.

Я остановилась. Глаза, привыкшие к темноте, выхватили возле незаметно припаркованного темного фургона возню. Крупный мужик с надвинутым на лицо капюшоном тащил к открытой задней дверце машины девчонку. Маленькую, лет двенадцати. На земле валялся нелепый розовый рюкзак — видимо, ребенок загулялся после художки или репетитора.

Ублюдок зажимал ей рот одной рукой, а второй грубо заталкивал упирающуюся жертву в салон. Самое настоящее похищение.

Нормальная женщина на моем месте достала бы телефон, закричала «Пожар!» или побежала за подмогой. Но я не нормальная. Я злая, уставшая, разведенная женщина с рухнувшей жизнью, которой прямо сейчас отчаянно хотелось кому-нибудь врезать. Да и, откровенно говоря, опасалась как он отреагирует на шум. Не навредит ли ребенку, поняв, что попался.

Мой взгляд упал на клумбу, которую местные пенсионерки заботливо обложили декоративными булыжниками размером со страусиное яйцо.

Не раздумывая, подхватила камень.

«Тяжелый. Отлично!»

Подобралась сзади абсолютно бесшумно — годы беготни по ночным коридорам дают о себе знать — и от всей души, с размаху, впечатала булыжник в затылок подонка.

— Отпусти ее, животное! — рявкнула я, когда мужик с утробным рыком осел на одно колено, выпустив девочку из захвата.

Схватила ребенка за предплечье, вырывая из ловушки открытой дверцы.

— Беги! — резко приказала я.

Девочка не растерялась, часто дыша и смаргивая слезы с визгом рванула в темноту, забыв про рюкзак.

«Правильно, мелкая. Не мешкай».

Я занесла камень для второго удара, но недооценила толщину черепа этого придурка. Он резко развернулся, взревел от ярости и с размаху ударил меня в живот.

Воздух вышибло из легких. Я пошатнулась, роняя свое оружие.

Сначала показалось, что это просто сильный удар кулаком. Но ублюдок уже убегал, прихрамывая, запрыгивая в свой фургон и тронулся с места, а по моим рукам, которыми я рефлекторно схватилась за живот, текло что-то горячее и липкое.

Нож. Я даже не заметила лезвия в темноте.

Ноги подкосились, и я осела на грязный асфальт. Дышать стало невозможно. Холод расползался от раны по всему телу, вымораживая внутренности.

«Ну просто класс, Алиса. Блестящий финал, — пронеслась в угасающем сознании последняя, горькая мысль. — Зато чужого ребенка спасла. Еще одного…»

Асфальт качнулся, и меня накрыла абсолютная, звенящая пустота.

Первое, что вернулось — это слух.

Кто-то выл. Противно так, на одной ноте, размазывая сопли, как студентка-практикантка над сложным пациентом.

Затем вернулось осязание. Меня нещадно трясло, подбрасывало, а чьи-то руки истерично дергали мое тело, словно пытаясь вытрясти душу.

«Какого черта фельдшер так трясет носилки?» — вяло возмутилась я про себя.

Я попыталась открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Болело всё. Вообще всё. И это было странно. Я же врач, прекрасно знаю анатомию и последствия от ножевого ранения. У меня должен гореть живот, должна быть слабость от кровопотери. Но почему не покидает чувство, будто по мне проехал каток? Почему низ живота стягивает чудовищными, болезненными спазмами, а поясницу ломит так, будто кости таза с треском разошлись?

Я с трудом разлепила ресницы. В глазах двоилось.

Вместо потолка кареты скорой помощи и мигалок я увидела деревянный свод, обтянутый пыльной кожей. Вместо запаха медикаментов в нос ударила вонь конского пота, старой древесины и... крови.

Рядом со мной, размазывая слезы по чумазому лицу, сидела девчонка в каком-то нелепом средневековом чепце и сером платье.

— Ваша Светлость! О, Создатель! — заверещала она, увидев мои открытые глаза. — Вы живы! А я думала, всё, отошли к богам в чертоги! Я молилась, я так молилась!

«Ваша Светлость? Боги?»

Неужели в отделении психиатрии побег? Куда меня везут? И почему на мне…

Я опустила мутный взгляд вниз. Вместо своих любимых джинсов и худи я обнаружила на себе тесное, мокрое и насквозь пропитанное кровью синее платье. Меня замутило от слабости.

— Помолчи... — хрипло выдавила я. Голос был чужим — слабым, с каким-то незнакомым грудным тембром. — Не ори… Голова…

Но девчонка не успела заткнуться.