Уже на следующий день, пока Кассия лежала в бреду, дозорные принесли вести из города. Герцогиня Торн разродилась долгожданным наследником, но «помешалась рассудком» после тяжелых родов и была отправлена мужем на лечение в закрытый монастырь.

На лечение, как же. Валериан просто выкинул истекающую кровью женщину на горную дорогу, прекрасно зная, что либо ее добьет кровопотеря, либо мои люди, которым он сам дал репутацию головорезов.

Я привез ее в свой дом сам не зная зачем. Пока не понимал, чего ожидать от чужачки, но, наверное, сделал это из чистого упрямства. Хотелось испортить этому ублюдку его идеальный план. Да и, откровенно говоря, не в моих правилах оставлять женщину на смерть.

Я ожидал, что если она и очнется, то будет биться в истерике, визжать, звать на помощь или умолять о пощаде.

Но герцогиня, видимо, действительно пострадала рассудком.

Вместо слез и ужаса я получил рычащую дикарку, которая, несмотря на то, что едва вырвалась из лап смерти и была невероятно слаба, не упускала возможности огрызнуться мне, еще и командовать начала.

Я усмехнулся про себя.

Надо же, «мастит» какой-то придумала. Звучит как древнее проклятие некромантов.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату быстро вернулась Мара. В руках она несла сверток, из которого доносился хриплый, надрывный плач, от которого у всего лагеря уже два дня дергался глаз.

— Вот, еле отняла у баб! — запыхавшись, знахарка сунула орущий комок прямо мне в руки.

В ответ инстинктивно напрягся.

Я мог голыми руками свернуть шею волку, мог перерубить мечом рыцаря в полном доспехе. Но эта крошечная, красная, вибрирующая от крика картофелина вызывала у меня первобытный ужас.

— Эй, полегче! — проворчал я, перехватывая сверток. — Чего ты мне его суешь?

— А кому? Мне к раненым надо, вождь, настойки стынут! — отмахнулась знахарка, направляясь к выходу. — К тому же, раз уж наша неженка пришла в себя и готова кормить, сами и разбирайтесь. Не маленькие! — добавила она и выскользнула за дверь, оставив меня с визжащим младенцем.

Я медленно повернулся к кровати.

Девчонка тем временем пыталась сесть. Это зрелище вызывало двоякие чувства. Было видно, что каждое движение дается ей с невероятным трудом и болью. Нормальный человек давно бы застонал и сдался, упав обратно. Но она лишь закусила губу, с каким-то остервенелым упрямством подтягиваясь, пока не приняла полусидящее положение, опираясь на подушку.

Кассия протянула бледные, подрагивающие руки. А я внезапно замер, засомневавшись.

Стоит ли вообще давать ей ребенка? Да, Валериан ее выбросил, но она все еще оставалась его женой. И что еще хуже — была дочерью Малькольма Равьера, человека, известного своей изощренной жестокостью. Именно Равьер когда-то сжег мою деревню дотла в назидание другим, за то, что люди не смогли выплатить непомерную подать. В том огне умерла моя мать.

Смотря на девчонку, я видел в ней кровь врагов. Но ребенок на моих руках зашелся в новом истеричном крике. Для этого малыша чужачка сейчас была единственным шансом на жизнь.

Хмурясь так, что на лбу залегли глубокие складки, я подошел к кровати и бережно опустил младенца в ее руки.

Кассия перехватила ребенка удивительно ловко. Она бережно поправила сбившееся одеяло, а затем подняла на меня свой упрямый взгляд.

— Не отвернешься? — изогнула она бровь.

Я демонстративно сложил руки на груди, напуская на себя самый суровый вид.

— Сказал же, что глаз с тебя не спущу, — процедил я. — Ни на секунду.

Она картинно закатила глаза, всем своим видом показывая, какого мнения о моих угрозах.

— Тупые мужланы, — фыркнула девушка себе под нос. — Ладно, твои проблемы.

И затем произошло то, к чему жизнь меня совершенно не готовила. Клянусь богами, я ожидал, что она начнет возмущаться, краснеть, прикрываться одеялом, требовать ширму или умолять отвернуться.

Но эта ненормальная аристократка просто развязала тесемки своей сорочки.

Абсолютно спокойно, без единой капли смущения, сдвинула ткань, обнажая тяжелую, налитую грудь. На ее бледной коже отчетливо проступала синеватая сеточка вен. Она бережно, но уверенно прижала к себе заходящегося криком сироту и принялась тихо ворчать себе под нос о том, что бедный ребенок совсем изголодался и должен наконец-то нормально поесть.

Я застыл в полнейшем шоке. Мой мозг просто отказывался обрабатывать происходящее. Конечно, я не юнец и неоднократно видел женскую грудь, но совершенно при других обстоятельствах и не после пятиминутного знакомства.

Ляпнул ведь про слежку сдуру! Просто хотел вывести ее из себя, посмотреть, как эта заносчивая штучка начнет покрываться пятнами, мямлить и требовать уединения. Но никак не мог подумать, что она абсолютно наплюет на всякую девичью стыдливость!

Какое-то мгновение стоял как вкопанный. Я, воин, прошедший через десятки кровавых битв, видевший смерть в любых ее проявлениях, смотрел на представшую передо мной картину и не мог заставить себя отвести взгляд. В этом простом жесте не было ни грамма пошлости, но наблюдалось столько первозданной, дикой силы материнства, что у меня перехватило дыхание.