На ее теле точно так же, как и на скелетах, что он видел до этого, бурлит и пузырится черная жижа.

— Столько гостей сегодня. Столько гостей… — раздается тихий шипящий голос, от которого пробирает до внутренностей, а волосы становятся дыбом. — Даже не знаю, с кем из вас играть в первую очередь.

— Кто здесь? — кричит Амоа пытаясь понять, откуда идет звук.

Черный ручей, на берегу которого лежит Рене, утекает за поворот, и что там дальше, не видно.

— А ты иди, иди... Увидишь, — звучит насмешливый голос. — Тебе понравится.

Голос раздается из-за поворота. Что же там? Знать ответ не хотелось.

— Я уже нашел, что искал. Я пришел за этой женщиной и хочу забрать ее.

— Никто не покидает мои владения без его дозволения, — шипящий голос звучит почти ласково, но от этого еще более жутко.

Амоа сухо сглатывает. Нужно срочно придумать план. Убедить притаившееся во тьме чудовище отпустить их. Но он — деревенский парень, не мастер риторики, не дипломат, даже не военный. Что ему может помочь отстоять сразу две жизни? Разве что наглость.

Доверившись интуиции, мужчина хмыкает:

— Никто не покидает без дозволения? — он старается не показывать страха, хотя ноги трясутся, а ладони вспотели от напряжения, — А как же золото, что выносят дети? Или ты отдаешь его добровольно? Что ж, это щедрый дар…

Шипение превращается в скрежет. Кажется, камни крошатся, стираясь друг о друга. Амоа делает мысленную заметку. Теперь он уверен, что Ди Хеики враг не только ему. А там… может, сработает старая истина, что враг моего врага — мой друг?

Но не успевает Амоа вставить и слово, как голос задает вопрос:

— Что там говорят обо мне наверху? — спокойный тон не вяжется с той реакцией, что была прежде. — Они считают, что я слаб и немощен, раз позволяю себя обворовывать?

— Про тебя не говорят, — возможно, правда была не лучшей тактикой, но врал Амоа из рук вон плохо. — Ты давно стал мифом, легендой. Вот тварей боятся. Хотя кто-то не верит и в них.

— Легендой? От одного моего имени дрожат камни, от одного моего взгляда обрывается жизнь. А эти смертные глупцы считают меня сказкой для тех глупых детишек, что таскают из пещер мои сокровища? — от вкрадчивых ноток Амоа становится не по себе, но отступать некуда. — От твоего имени? Никто его не помнит. Король… подгорный король, вот как тебя называют. Да и то не уверены. То ли был такой, то ли уже и не был. Черная магия, изменяющая животных, есть. А вот тебя… все равно что и нет.

Землю трясет со страшной силой, мелкие камешки и песок сыплются сверху. Мужчина, не удержавшись на ногах, шлепается на землю.

Едва перестает трясти, он вытирает испачканные золотым песком руки о штаны и, повысив голос, кричит, опасаясь, что землетрясение начнется снова.

— Почему бы не выйти и не напомнить им о себе?

Он ожидал всего, что угодно. Новой тряски, обвала, камней на голову или хотя бы гневной речи короля о том, какой Амоа жалкий червяк.

Но вместо этого слышит смех. Протяжный раскатистый смех, эхом расходящийся по пространству тоннеля.

— Что здесь смешного? — нахмурившись, спрашивает мужчина, теряясь в догадках, что делать дальше.

— Я только что понял, что сам забыл свое имя, — тихие слова похожи на шелест листьев. — А что до того, чтобы выйти… эх, если бы все было так просто, смертный. Ваш человеческий род уже давно служил мне…

— Я могу постараться помочь. Отпусти Рене, и я…

— И ты что?

Амоа замирает, всматриваясь в лицо подруги детства. Он уже предал ее из-за своей гордости. И если сейчас он может обменять свою жизнь на ее, то должен это сделать. Хотя бы потому, что ей есть ради кого жить, а ему — нет.

— Я поклянусь служить тебе, — сказать это невероятно сложно. Каждый звук вытягивает силы, лишает чего-то ценного, чего-то, что было неотъемлемой частью.

— Видишь ли… — голос манерно с неодобрением цокает. — Клятвы без магии пусты и ничего не значат. Люди забывают о них сразу, как покидают мои пещеры. За все время, что я здесь, мне обещали служить не одну сотню раз. Сначала я верил. Для того рода, к которому принадлежу я — слова священны. Потом начал скреплять обещания магией. Глупцы погибали от нарушенной присяги, но так и не возвращались. Однажды даже решился на небольшой эксперимент… Должно быть, тот трус тоже погиб, иначе я уже не сидел здесь.

— Но я не собираюсь обманывать! — это вызывало искреннее негодование. Амоа таких трудов стоило произнести те слова, а подгорный король считает их пустыми?

— Все так говорят… — тяжелый, полный неземной горечи и тягот вздох раздается прямо над ухом. Амоа подскакивает, оборачивается на миг и не может сдержать вскрика.

Позади него стоит он сам, полностью слепленный из бурлящей жижи, тянущий отвратительные руки, с которых капают тугие черные капли.