Я не могу двигаться. Конечности тяжёлые и далёкие. Рот наполняет кровь, лицо согревают слёзы.

Теперь Бельведер возвышается над нами — в разорванном костюме, с залитым кровью лицом; древний, разъярённый и всё ещё очень живой.

— Сейчас всё закончится, — говорит он.

Внезапно кончики пальцев легко касаются моей ладони. Мягкая ласка, затем ободряющее пожатие. Мне не нужно поворачивать голову, чтобы увидеть, да я и не могу, но моя магия мгновенно его узнаёт и последними силами тянется навстречу. Ты мой, — пытается сказать она, а ещё: прости и всё будет хорошо.

Бельведер поднимает руку, чтобы нанести последний удар.

Я в последний раз сжимаю широкие надёжные пальцы.

И переулок заполняет новая волна силы.

Пять разных магических следов одновременно обрушиваются на переулок — сплетённые и яростные. Магия братьев врывается приливной волной, а следом за ней — медный привкус магии крови Бруклина, холодная тяга тени Куинса, металлический укус Бронкса и глубокая тектоническая тяжесть земли Статен-Айленда.

Бельведер резко вскидывает голову.

Габриэль врезается в него сбоку, сбивая с ног. Следом Лео и Рафаэль наносят слаженные удары; усиленная энергия с треском разряжает воздух. Андрес создаёт по периметру новый круг сдерживания, укреплённый символами других районов, которые светятся многослойными узорами. Сквозь барьер проносится нечто маленькое — колибри из лунного света. Оно бьёт Бельведера прямо в грудь, ломая кость. Существо приземляется на четыре лапы и расплывается в улыбке, полной острых, как иглы, зубов.

За ними истребители выстраиваются тесным кругом. Магия несётся по воздуху пятью разными способами, но вся направлена и сосредоточена на одной цели.

Бельведер ревёт, когда объединённая сила сдавливает его.

Тьма наползает на зрение, и я теряю бой из виду.

Рука Джоны всё ещё в моей. Хватка слабая, но он рядом.

Мы лежим бок о бок, истекая кровью, пока переулок вокруг взрывается силой. В это ужасное застывшее мгновение кажется, что Бельведер способен одолеть их всех.

Я ещё раз сжимаю пальцы Джоны. Если всё закончится здесь, хочу, чтобы он знал: я выбрала его. Слёзы стекают по лицу, смешиваясь с кровью. Не знаю, услышит ли он, но не уверена, что способна говорить громче.

— Ненавижу, — с огромным усилием выдавливаю я, — что у нас было всего восемьдесят четыре часа.

Рядом раздаётся влажный дрожащий вдох.

— Я люблю тебя с самого первого часа.

А затем — тьма.

 

 

 

 

Глава 19

Меня будит магия.

Потому что она взбешена.

На этот раз она просыпается не мягким движением и не тихим осознанным гулом. Она скребётся когтями, короткими раздражёнными импульсами устремляясь наружу в поисках того, что привыкла находить. Натыкается на пустоту — и всё равно продолжает тянуться, будто одного упрямства хватит, чтобы вернуть недостающую часть на место. Отсутствие ощущается давлением под рёбрами, словно затёкшая конечность, которая никак не желает просыпаться.

Я открываю глаза.

Несколько мгновений не понимаю, где нахожусь. Потолок взмывает выше, чем мне помнилось; его драпируют полупрозрачные белые ткани, которые мать настояла повесить ещё в моём детстве, — длинные полотнища тихо колышутся на ветру из распахнутых окон. Солнечный свет льётся сквозь них тёплыми золотыми лентами, рассеивается, смягчая очертания и делая всё вокруг нереальным. Умиротворённым до оскорбительности.

Потому что моя магия всё ещё ищет, всё ещё тянется — и всё ещё не находит его.

Я слишком резко сажусь, и движение отдаётся в не до конца заживших мышцах. Тело вспышками вспоминает бой: Бельведер ломает меня об асфальт, сила его магии вышибает воздух из лёгких, Джона падает рядом. Но сама боль где-то далеко, приглушённая восстановительной магией, которой наверняка воспользовалась моя семья.

Моя детская спальня. Я в своей детской спальне, в доме Магдангалов. Это открытие ощущается как предательство. Я тянусь к телефону на прикроватном столике и проверяю его, заранее зная, что ничего не найду.

Дверь открывается.

Входит мать — уже одетая, уже собранная, прямая и непоколебимая, какой была каждый день моей жизни. Алунсина Магдангал не выглядит женщиной, едва не потерявшей дочь. Она выглядит женщиной, победившей в войне.

— Ты проснулась, — говорит она.

Вопрос вырывается из меня:

— Где Джона?

Мать замирает.

— Кто?

Это слово бьёт под дых.

Я смотрю на неё.

— Джона.

Её лицо остаётся гладким и невозмутимым.

— Я не знаю никого с таким именем.

Пустота внутри моей магии расширяется. Пальцы впиваются в простыни.

— Полудемон. Он сражался с Бельведером. Был рядом со мной.

На её лице мелькает понимание — слабое, почти клиническое.