Лёгкие горят, бока отзываются болью, но я не замедляюсь. Впереди вырастает знакомая кирпичная стена столовой. Асфальт в переулке разворочен, словно опустошённое поле боя, усеян листьями, фантиками и едва заметными меловыми шрамами старых кругов сдерживания. Металлическая дверь закрыта — тихая, самая обычная.

На полсекунды страх шепчет, что мне всё почудилось.

И тут дверь распахивается.

Он выходит наружу.

Инстинкт срабатывает раньше разума. Руки взлетают, энергия резкой ударной волной вырывается вперёд, бьёт его точно в грудь и заставляет отступить на шаг.

— Кошмар, — выдыхает он скорее испуганно, чем от боли. — Какого хрена?

Я смотрю на него.

Джона стоит передо мной в выцветшей серой толстовке и тёмных джинсах; волосы взъерошены, плечи опущены от усталости. Лицо бледное, вдоль челюсти и на горле ещё видны слабые синяки. У ключицы из-под ворота выглядывает край повязки. Он выглядит разбитым. Он выглядит живым.

— Ты жив, — всхлипываю я.

Его лицо тут же искажается; на нём разом проступают облегчение и неверие. Поразительно синие глаза блестят, уже полные слёз.

— А это плохо? — тихо спрашивает он.

— Ты мог написать мне, — выдавливаю я; голос срывается, превращаясь в нечто неузнаваемое. — Мог позвонить… или… хоть что-нибудь…

— Маяри, — говорит он, осторожно делая шаг ко мне. — Детка. Ангел. Кошмар. — Губы изгибаются в слабой улыбке. — Мы знакомы всего две недели, больше половины из которых ты провела без сознания. У меня даже нет твоего номера теле…

Остаток фразы пропадает, когда я бросаюсь на него. Джона машинально ловит меня и стискивает так крепко, что у нас обоих вышибает воздух, но никто не отпускает другого. Я зарываюсь лицом в его шею, вдыхаю его запах — мыла, кожи и чего-то более тёмного и древнего под ними, чего-то присущего только ему.

Магия неистово взмывает, мчится вдоль каждой точки соприкосновения, лихорадочно изучая его во всех подробностях. Руки движутся сами: стискивают плечи, скользят по рукам и лицу, запоминают каждый угол и изгиб, убеждаются, что он настоящий, живой и здесь.

Джона сдавленно выдыхает мне в волосы и прижимается лицом к макушке. Пальцы проникают в мои волосы и сжимаются, удерживая на месте, словно он боится, что я исчезну.

— Я думала, ты умер, — шепчу я.

— Я думал, ты умерла, — хрипло отвечает он. — Снова. Спасая меня.

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы увидеть его, и тут же целую — в щёку, в челюсть, в уголок рта, всюду, куда могу дотянуться. Он беззвучно смеётся, слёзы скользят к вискам, а затем ладони обрамляют моё лицо и Джона целует меня по-настоящему — глубоко, заново запоминая.

Это похоже на возвращение домой — туда, где я не замечала, что строю дом. Шестьдесят семь лет я прожила, никому не принадлежа и не позволяя никому принадлежать мне. Две недели назад он был демоном, которого я пыталась убить в переулке. Теперь магия узнаёт его раньше меня. Теперь его отсутствие кажется удушьем, словно душа перестроилась вокруг его присутствия и разучилась дышать без него. Словно последние две недели магия вплетала его в мою сущность, нить за нитью, пока я не перестала понимать, где заканчиваюсь я и начинается он.

Джона медленно отстраняется и прижимается лбом к моему; большие пальцы стирают мокрые дорожки под глазами.

— Спасибо, — шепчет он. — За то, что спасла мою задницу. Спасла мою семью.

— Я ничего не сделала, — возражаю я, качая головой. — Мы оба едва не погибли.

— Но всё-таки спасла нас, — просто отвечает он.

Я с трудом сглатываю.

— Я защитила нашу семью, — поправляю его.

У него перехватывает дыхание. Слово устраивается между нами — хрупкое и огромное.

Семья.

Улыбка медленно, благоговейно расцветает на его лице.

— Что произошло? — спрашиваю я, всё ещё цепляясь за толстовку. — После того как я… после всего?

— Я очнулся в отделении неотложной помощи, — отвечает он. — Страшно растерянный и очень основательно заштопанный. Мне невероятно повезло оказаться именно там. — Он замолкает, взвешивая следующие слова. — Там была Таша Грин.

Я моргаю.

— Что?

— Она меня оперировала. Знала, что я такое. — Он смотрит мне в глаза. — Знала, кто я и кем прихожусь тебе.

Внутри всё обрывается.

— Она…

— И всё равно спасла мне жизнь.

Чувства накрывают с такой силой, что колени подкашиваются.

— Потом я с ней поговорил, — добавляет он. — Долго. В основном о тебе.

— О боже.

— Было неловко. — Уголок его рта подрагивает, но улыбка быстро гаснет. — Она спросила, почему я ни разу не дал сдачи.

Я замираю.

— Когда ты пыталась меня убить, — поясняет он.

— Дважды.

— Спасибо, что ведёшь счёт. — Он медленно выдыхает. — Я ответил, что не знаю.

— Ты ни разу не применил против меня магию.

— Знаю.

— Хотя мог.

— С лёгкостью, — отвечает он и получает сердитый взгляд. — Извини. Но да, мог.

— И ты никогда… — Я не договариваю.

— Не питался тобой, — мягко заканчивает он. — Нет.

— Почему?

Джона долго смотрит на меня.