Нам приходит сообщение: Рафаэль и Андрес тоже идут следом за своей целью до дома. К тому времени, когда мы встречаемся на тихом участке дальнего Вест-Сайда, небо становится синюшно-фиолетовым — таким оно бывает только в октябре. За высотками тусклой сталью мерцает Гудзон, ветер приносит слабый запах соли и выхлопных газов.

Мы впятером стоим поодаль и наблюдаем, как Амара бегом огибает угол и едва не сталкивается с матерью.

Таша Грин всё ещё в медицинском костюме, больничный бейдж раскачивается на груди. Она роняет сумку, крепко обнимает дочь и целует в макушку. Несколько мгновений они стоят, прижавшись друг к другу, а потом направляются к своему таунхаусу. Таша один раз оглядывается, осматривая квартал так, как делают люди, привыкшие ждать опасности.

Габриэль медленно выдыхает, не отрывая глаз от дома.

— Она просто ребёнок, — наконец говорит он.

Никто не отвечает.

Он хмурится; на лицо ложится тревога.

— Мы шли за ней от школы. Она споткнулась на двух последних ступеньках у выхода со станции на Восемьдесят шестой улице, а потом зашла в бодегу. Смотрела на телефоне уроки макияжа. Больше ничего.

Рафаэль отвечает не сразу. Он всё ещё смотрит на дверь, только что закрывшуюся за Ташей и Амарой.

— Маяри отправила нас следить за хирургом-травматологом, — наконец произносит он.

— Удобно, — фыркает Лео. — Так души оказываются под рукой сразу после того, как людям вскрывают грудную клетку?

Ни Рафаэль, ни Андрес некоторое время не отвечают. Наконец Андрес слегка качает головой.

— Мы весь день наблюдали за ней в Presbyterian. Экстренная операция за экстренной операцией. Автокатастрофа, ножевое ранение, коллапс лёгкого. Она оперировала и ни разу не питалась. Спасла каждого, кто попал в ту операционную. — Он коротко смеётся. — Даже осталась после окончания смены.

— А ещё мы проверили её по нашей базе данных, — добавляет Рафаэль. — Она много лет работает хирургом-травматологом. Примерно раз в десятилетие меняет имя и больницу — вероятно, чтобы никто не задавался вопросом, почему она не стареет.

— И на её счету сотни, если не тысячи спасённых жизней, — тихо добавляет Андрес.

— Человеческих жизней, — поправляю я.

Все смотрят на меня.

— Из-за них ты не убивала десять лет. — Габриэль произносит это как факт.

— Я не была уверена, — признаюсь я. — Годами следила за ней в интернете. Ждала момента, когда всё изменится, или доказательства, что она — исключение, а не правило. А потом Джона… — На его имени голос запинается. Я сглатываю и заставляю себя продолжить: — Джона подтвердил то, чего я уже боялась.

Ветер поднимает прядь волос и бросает мне на лицо. Я её не убираю.

— Я убила мужа Таши, — говорю я; слова царапают горло на пути наружу. — Отца Амары. С этого всё и началось.

Воспоминание обрушивается быстро и жестоко, как всегда, с силой сверхскоростного поезда. Как они тогда убегали от меня. Потому что чудовищем была я.

Глаза жжёт. Я позволяю слезам выступить.

— Моя магия — мой дар — тогда ощущалась точно так же, — признаюсь я. — И десять лет я носила это горе в себе. Джона лишь дал ему имя.

Тяжёлая тишина опускается на квартал.

Габриэль смотрит на таунхаус.

— Значит, муж Таши не был исключением.

— Нет.

Его челюсть напрягается.

— И Амара тоже.

— Нет.

Он опускает взгляд; остальные делают то же. Габриэль скребёт носком ботинка по тротуару. Впервые за выражением его лица не прячется готовая шутка.

— Блядь, — тихо произносит он.

Никто не отвечает, потому что все мы заняты одной и той же страшной арифметикой. Демоны, на которых охотились лишь потому, что они были демонами. Семьи, которые разрушили. Дети, которых даже не считали детьми.

Андрес медленно выдыхает. Рафаэль отворачивается. Лицо Лео застывает.

— Мы не знали, — говорит Габриэль; его голос пронзает боль.

— Нет, — отвечаю я. — Не знали. — Я вытираю глаза. — Но значение имеет то, что вы решите делать после того, как признаете содеянное.

Я делаю глубокий очищающий вдох, а затем принимаю решение. Перехожу улицу прежде, чем кто-то успевает меня остановить.

Чем ближе подхожу к таунхаусу, тем отчётливее это ощущаю. Под кирпичом и раствором гудят защитные чары, настроенные специально против таких, как я. Они мягко, настойчиво отталкивают, словно узнают след истребительницы, которая разрушила эту семью. Таша научилась защищать дом от таких, как мы, и это осознание давит сильнее любого обвинения.

Я отступаю, подхожу к ближайшему дереву и запускаю руку в скрытый карман кэтсьюта. Письма измяты от того, что их годами складывали и разворачивали. Извинения, написанные и переписанные заново; признания, которые мне так и не хватило смелости вручить.

Остриём кинжала я прикалываю их к коре.

В последний раз поднимаю глаза на дом, запоминая окна, тепло светящиеся в темноте.

Затем возвращаюсь к братьям; внутри что-то наконец встаёт на место.

— Габриэль и Андрес, — говорю я теперь ровно и резко. — Заберите из моей квартиры всё. Всю подготовку. Каждый рисунок на байбайине. Все порошки.