Но не магия заставила меня пойти за ним. Не она заставила узнать его. Спасти ему жизнь или доверить собственную. Не она заставила остаться в его постели, смеяться с ним на кухне или выбрать его, когда этот выбор грозил разрушить всё, что я когда-либо знала.

Нас не связывала древняя магия. Никакая космическая сила не принимала за нас решение.

Были только он и я.

И каким-то невероятным образом мы продолжали выбирать друг друга. Мы оба были одиноки и наконец решили, что больше не хотим быть одинокими; наша магия соглашалась, настраивалась в унисон, сплеталась воедино.

Мой.

Не потому, что какая-то магия объявила его моей собственностью.

Потому что это сделала я.

И потому что где-то по пути он сделал то же самое.

Я встречаюсь взглядом с Джоной. Что-то лишило его лицо красок, но в глазах проступает то же понимание. Моя магия поёт, узнавая своего партнёра и равного: ужасная истребительница и её ужасный демон.

На кратчайший миг всё остальное исчезает — переулок, Бельведер и окружающие руины.

Остаётся лишь Джона. Он смотрит на меня, словно годами верил, что для подобных ему нет места в этом мире, — и вдруг нашёл, выбрал это место в женщине, рождённой, чтобы его убить.

Чувства проносятся по его лицу так быстро, что я едва успеваю их различить: сожаление о том, что он меня покинул; мягкое прощение, которого он мне не был должен; безграничное изумление и яростное желание обладать. А гораздо глубже — нечто настолько обнажённое и огромное, что у меня болит грудь.

Но под всем этим — выражение, до боли похожее на прощание.

Джона смотрит так, словно любит меня и уже решил умереть, лишь бы я выжила.

Бельведер почти благоговейно посмеивается и делает движение запястьем.

Воздух спрессовывается в жестокую стену силы и врезается Джоне в грудь, отрывает от земли и швыряет в кирпичную стену здания так мощно, что в ней остаётся воронка. Вокруг взрывается камень, кровь забрызгивает расколотые кирпичи. Удар сотрясает переулок, и тело Джоны падает вперёд.

Мир сужается до одной ледяной точки.

Мой.

Я прихожу в движение.

На бегу соль сыплется из кулака продуманной дугой, а кинжал быстрыми, отработанными движениями режет бетон. Я высекаю на асфальте слова байбайина, напитывая каждое импульсом собственной энергии; символы слабо светятся, когда я замыкаю дугу в круг вокруг Бельведера. Магия льётся сквозь клинок в землю, запечатывая геометрию чар.

Сначала сдерживание. Всегда сначала сдерживание.

Барьер поднимается с низким гулом.

Бельведер наблюдает почти снисходительно.

Джона, несмотря на кровопотерю, пошатываясь, идёт к нам, пылая яростью. Он собирается пересечь формирующуюся линию.

Я толкаю его. Энергия концентрированным выбросом срывается с ладони, бьёт Джону в грудь и отбрасывает из круга за мгновение до замыкания. Оказавшись снаружи, он с визгом скребёт ботинками по асфальту, восстанавливая равновесие.

Чары запираются.

Джона бьёт по ним кулаком.

— Маяри, нет!

Бельведер кончиками пальцев касается внутренней поверхности барьера, и вся конструкция стонет. Под давлением мои символы начинают мерцать. Его глаза обращаются ко мне — насмешливые.

— Тебя хорошо натренировали, — тихо говорит он. — Плохо учили, но хорошо натренировали.

Я бросаюсь вперёд, целясь кинжалом в горло.

Он разворачивается с невозможным изяществом, и вместо глубокого удара мой клинок лишь задевает плечо. Символы байбайина вспыхивают, обжигая его в местах касания, но Бельведер почти не реагирует. Пальцы смыкаются на моём предплечье и резко выворачивают его, отводя оружие в сторону. Запястье пронзает мгновенная обжигающая боль, а его локоть с такой силой врезается мне в грудину, что отрывает от земли.

Я падаю на асфальт, перекатываюсь и заставляю себя подняться прежде, чем он успевает продолжить. Свободной ладонью бью его в грудь и высвобождаю яростный импульс энергии. Ударная волна взрывается наружу, отбрасывая Бельведера в барьер. Круг раскалённо-белой вспышкой поглощает удар.

Он мгновенно приходит в себя.

Когти распарывают мне бок прежде, чем я успеваю снова занять стойку. Кожа костюма расходится. Следом — моя собственная. Густое мокрое тепло заливает бок.

Я пошатываюсь, но удерживаюсь в полуприседе. Тяну за собой соль, укрепляя границу, и дрожащими пальцами высекаю на бетоне ещё одно слово. Магия ослепительным потоком вливается в символ. Круг сжимается. Воздух яростно вибрирует.

Теперь Бельведер рычит, раздражение проступает сквозь самообладание. Он поднимает обе руки, и переулок раскалывается. Зазубренные куски бетона взлетают вверх; один бьёт меня в плечо так сильно, что вывихивает сустав, другой попадает в бедро и сбивает на одно колено. Боль взрывается от места удара, вышибая дыхание.