Телефон вибрирует в моей руке, которую я сжимаю так сильно, что костяшки побелели. Это далекое, едва ощутимое движение пробивается сквозь охватившую меня панику и привлекает внимание. На экране вспыхивают слова. Мне требуется несколько секунд, чтобы проморгаться и разогнать туман перед глазами.

Чава. Сообщение. Все заглавными буквами.

ЧАВА: ОН В ПОРЯДКЕ. ДЕВ В ПОРЯДКЕ

Дев в порядке. А вот Заид, Аксель и Лоренцо — нет.

С аварии прошло уже несколько часов, и все, что мне известно, — все трое находятся в реанимации. Они живы.

Когда я ускользнула из гаража D’Ambrosi, там царила гнетущая тишина. Я ушла сразу же, как только узнала, что Дева выписывают из больницы после обследования, которое провели просто на всякий случай. Вся команда молча ждала новостей о состоянии Лоренцо, но до нас доходили лишь пугающие обрывки информации. Из всех попавших в аварию пилотов ему досталось сильнее всего, и именно в самом тяжелом состоянии его увезли с трассы на вертолете.

И, судя по всему, лучше ему пока не стало.

— Есть новости, — говорит Дев, растянувшись на кровати в гостиничном номере. Одной рукой он прижимает пакет со льдом к шее сзади, а в другой держит телефон. Он отделался синяками и хлыстовой травмой шеи, и это самое серьезное из его повреждений. — У Заида переломы запястий. Аксель сильно обгорел. А Лоренцо… Говорят, его может парализовать ниже пояса.

Я не знаю, что сказать. С тех пор как мы снова увиделись и я, рыдая у него на груди, повторяла, как сильно его люблю, как рада, что с ним все хорошо и что он успел вовремя отвернуть, я почти не произнесла ни слова. Потому что на его месте мог оказаться он. Так легко мог оказаться именно он.

Теперь же, когда мы остались одни в его гостиничном номере, я снова ничего не чувствую и не могу вымолвить ни слова. Сижу в кресле в углу, подтянув колени к груди и обхватив их руками, словно только так могу не развалиться на части.

Я и раньше видела аварии. Страшные. Те, после которых люди получали не менее серьезные травмы, а иногда и куда хуже. Я была на последней гонке «Формулы-3», в которой участвовал Окли перед тем, как уйти из спорта. Была там в тот день, когда один парень едва не погиб. Для Окли это стало последней причиной, подтолкнувшей его уйти из гонок. Тогда мне казалось, что я понимаю его решение, но где-то внутри все равно жила обида за то, что он отказался от такого многообещающего будущего. Будущего, которого у меня самой никогда даже близко не было.

Теперь мне жаль, что я вообще когда-либо на него за это обижалась. Нет ничего постыдного в том, чтобы не хотеть рисковать жизнью ради чужого развлечения. Я никогда не говорила Окли, что на самом деле чувствовала, но все равно извинилась, когда он позвонил раньше узнать, как мы с Девом, хотя он понятия не имел, за что именно я прошу прощения.

Но Дев не такой, как мой брат. Чем сильнее ему страшно, тем упорнее он идет вперед. Он не отступает. Не сдается. Просто продолжает идти.

То, что произошло сегодня, его не остановит.

Будто прочитав мои мысли, он говорит:

— Мы все знаем, чем рискуем, когда садимся в машину.

Я наконец отрываю взгляд от точки на ковре, в которую бессмысленно пялилась бог знает сколько времени. На его лице спокойная решимость, словно он уже готов убеждать меня в своем решении участвовать в гонках — и продолжать гоняться, — если придется.

Он думает об Окли и его решении уйти? Думает, что я стану уговаривать его сделать то же самое?

Разве неправильно с моей стороны не хотеть, чтобы он отказывался от своей мечты, какой бы опасной она ни была — и для него, и для моего сердца?

Мы молча смотрим друг на друга, и между нами словно повисает невысказанный вызов. Только спорить нам не о чем. Доказывать тоже. Мы оба думаем об одном и том же.

— Я не стану просить тебя бросить гонки, если ты этого ждешь, — говорю я, с трудом выталкивая слова сквозь слезы, которые все еще пытаюсь сдержать. — И не потому, что мне все равно. Господи, Дев, мне страшно за тебя каждый раз, когда ты садишься в машину. Но ты сам выбрал эту жизнь. Ты любишь гонки. — Я сглатываю ком в горле, но, когда продолжаю, голос все равно ломается: — Единственное, о чем я могу тебя просить, — каждый раз возвращайся ко мне.

Его лицо тут же смягчается: напряжение уходит из челюсти, а во взгляде появляется нежность.

— Я всегда буду делать все возможное. Обещаю. — Он медленно садится, кладет пакет со льдом и телефон на прикроватную тумбочку, а затем протягивает ко мне руки. — Иди сюда, Уиллоу.

Я на мгновение замираю, прежде чем выбраться из кресла; колени, бедра и плечи отзываются болью на каждое движение. Все тело ноет, пока я забираюсь на кровать и позволяю Деву заключить меня в объятия. Я заставляю себя сосредоточиться на его крепкой груди, сильных руках и прохладных ладонях. Его нос касается моего, заставляя меня приподнять лицо, и я позволяю ему поцеловать меня, пока слезы стекают по щекам.