Я почти просовываю Ней сквозь прутья и кричу ей, чтобы она улетала. Чтобы летела. Чтобы забыла обо мне и вспорхнула прочь из этого гребаного места. Но существует огромная вероятность, что жизнь еще одной моей служанки или благополучие моей прекрасной Сури привязаны к тому жаворонку, что лежит в кармане Короля Падальщиков.
Я опускаю взгляд на его руку, затем снова вверх. Упираюсь взглядом в эти глаза-кровавики.
— А если я…
— Ответ «нет».
Я всхлипываю, сжимаясь.
Ней каким-то образом выбирается из захвата, летит прямо к моей шее и зарывается в волосы.
Судорожно вдохнув, я поднимаю руки и сгребаю ее в охапку. Ее крылья бьются о мои ладони, как пойманный мотылек-совка. Мое лицо искажается, глаза жжет от слез, которые я не могу сдержать.
— Ты ведь не причинишь ей боли, правда? Пожалуйста. Она — все, что у меня осталось от моей матери…
— Сейчас, Кизари.
Его голос пугающе холоден. Непоколебим. Голос того, кто кажется более мертвым, чем живым.
Я осознаю с раздирающей грудь окончательностью, что ничего из того, что я скажу, не заставит его передумать.
Что я должна отпустить ее.
— Прежде чем я прикажу пламени фонаря сжечь ее в твоих руках.
Тихий всхлип, прежде чем я заставляю свое лицо принять спокойное выражение, хотя слова звучат дрожаще:
— Можно… Можно мне попрощаться? Быстро? Пожалуйста?
На мгновение он просто смотрит на меня, затем один раз кивает головой.
Делая все возможное, чтобы остановить дрожь подбородка, я шепчу тихое «спасибо», затем прижимаюсь губами к своим сжатым пальцам, запершим мою маленькую Ней. То, что я никогда себе не прощу.
Но я не думаю об этом сейчас, пока она бьется в своей клетке — вероятно, сбитая с толку. Пытаясь протиснуться между моими пальцами, чтобы вернуться в безопасность моей шеи.
Ее любимого места.
Вместо этого я смягчаю свое опухшее горло и пою ей, слова звучат медленно и нежно. Песня, которая была со мной так долго, что я не помню, где впервые услышала ее. Все, что я знаю, — по какой-то неведомой причине она значит для меня больше всего на свете. Колыбельная, которую я напевала только себе, не боясь, что другие услышат.
Петь ее перед тем, как этот монстр разобьет мне сердце, — больно, но пою я не для него.
Я пою для моей маленькой Ней. Прощальная песня, чтобы ее не забрали, не зная, как сильно ее любят.
Liu ath na, juu ta ne guile no…
Too la too. Too la too.
Liu ath na, juu ta ne guile no.
Eeah to ail. Eeah to ail…
Ней прекращает порхать и расслабляется в моем захвате. Доверяя мне.
Мой следующий вдох обжигает.
Медленно я подношу руки вперед, затем опускаю их, чтобы они коснулись его ладоней… пытаясь заставить себя разжать пальцы.
Отпустить ее.
Но все, что я вижу, — эти три маленькие буквы. Кровавое пятно. Ее изогнутый клюв, который я так отчаянно хочу разгладить.
Все, что я чувствую, — это физические и ментальные трещины, разрывающие меня, разрушающие в замедленной съемке.
Han dui garl, igath da se se marth.
Eeah to ail. Eeah to ail…
Король Падальщиков вздыхает, затем резко разводит мои руки.
Он встает, держа Ней между своими изъеденными пальцами; она извивается сильнее, чем когда-либо, крылья бьются в такт моему разбитому сердцу. Она рассекает ладонь своего похитителя до крови, которая капает на землю.
— Пожалуйста, будь с ней нежнее. Она не любит, когда ее держат так…
Звук рвущегося пергамента разрывает меня на части, когда он разрывает ее пополам, лишая жизни одним плавным, бесстрастным движением. Я чувствую, как этот же разрыв проходит сквозь волокна моего сердца, раскалывая обе части.
Гортанный стон вырывается из моего горла, искажая лицо в порыве к свободе.
Он бросает ее безжизненные половинки и разворачивается, вылетая из клетки еще до того, как они касаются пола.
Я падаю на то, что осталось от моей прекрасной маленькой Ней, касаясь ее рваных краев, кровавого пятна, изгиба клюва. Я прижимаю ее к груди, прижимаю к самому сердцу — раскачиваясь.
Крича.
Я не слышу, как закрывается дверь клетки.
Не слышу, как он уходит.
Не слышу никаких других звуков, кроме бесконечного воя, который раздирает мне горло и заставляет ребра казаться слованными.
Пока не остается ничего.
Я прижимаюсь ладонью к стене, позволяя ей принять на себя...
Я прижимаюсь ладонью к стене, позволяя ей принять на себя мой вес, и делаю полный вдох — здесь, глубоко под землей, воздух такой холодный и свежий, будто пьешь воду из древнего колодца.
—Hugth att, aht mahn uhn-ah.
Слова скрежещут, проходя через иссушенное горло, и стена откликается на них, послушная мягкому ответу Булдера. В ней как раз достаточно места, чтобы вогнать факел — деревянное древко, покрытое серебряными рунами, которые так отчетливо сияют в тусклом, пыльном свете. Рунами, увековечивающими его горючесть.