— Жаворонки разлетелись по всему Пеклу, как только я получил известие — и кланам тоже, а также представителям столицы и моим самым сильным бусинам стихий. — Набиваю булку мясом. — Мы формируем подобные бункеры под каждой деревней или поселением, которые принимают помощь и еще не имеют своего, и предлагаем запастись провизией на фазу. Тем, у кого малые резервы, велено направлять семьи на север. Я накапливал нескоропортящиеся припасы фазами, готовясь к раздорам, и хранил их в бункере, который высек под Доммом сразу после коронации. — Отщипываю сыр, добавляя в булку, и думаю о падении Слатры. О том, как подземные падальщики первыми осмелились выйти в густой, удушливый смог, затянувший небо, — те, кому нечего было терять.

И все можно было приобрести.

Лунные падения выявляют в обществе худшее, превращая дома и деревни в трупы, которые люди рвут на части, обдирая до костей. А в нашей известной истории мы теряли только по одной луне за раз.

Никогда — множество.

— Наш мир изменится после падения. — Делаю большой укус, Сихарна кивает, напряжение нарастает.

— Наши семейные корни глубоки здесь, Каан. Я надеялась передать эту деревню Кори однажды. Чтобы она сформировала свое жилище, может, рядом с домом твоей Мах. Или ее бабушки.

Опускаю взгляд и заставляю себя проглотить кусок.

— Мысль о том, что выйдешь наверх и найдешь все сровненным с землей… — Она качает головой. — Создатели, это буквально выворачивает меня.

Ее слова сыплют соль на раны, которые я еще не позволял себе осознать. Страх выйти и найти место Мах разрушенным, или то, что я построил для нее. Или дом, который я формировал для нас с Эллюин — древнюю реликвию нашей любви.

Мысли уносятся к Роану, который, вероятно, все еще в синем крыле, где я видел его в последний раз, сгорбившись над Книгой Пустоты. Несомненно, изматываясь с каждым деем, работая сутками в поисках рун для защиты нашей драгоценной инфраструктуры. Хотя Сихарне я об этом не говорю. Не даю надежды, которая может оказаться напрасной. Если я чему и научился, так это тому, что большие ожидания часто равны большому разочарованию.

Вместо этого кладу руку ей на плечо и слегка сжимаю, хотя знаю, что она ненавидит, когда ее утешают. Или, может, именно поэтому.

Она смеется и сбрасывает мою руку, глядя искоса.

— Твоя Мах так гордилась бы королем, которым ты стал… — Какая-то чуждая нежность смягчает ее черты. — Надеюсь, ты это знаешь.

Я отвожу взгляд. Заталкиваю в рот еще кусок, глотаю и говорю:

— У меня в прошлом скелеты, Сихарна. Много.

— Она бы гордилась, — настаивает она. И хоть я ценю чувства, Сихарны не было там, когда я снес голову Паху.

Она не видела монстра, жаждущего крови, которым я стал. Не слышала моих мыслей и не чувствовала яростных позывов, пульсирующих в крови, когда я боролся с желанием осквернить нашу культуру. Использовать язык Булдера, чтобы сломать… все.

Каждый кусочек мира, который она любит. Мир, который обожала Мах. Он почти превратился в пыль после моей ярости. И превратился бы, если бы Райган не удержал меня. Не вернул с края.

Я почти доел, когда наконец набираюсь смелости задать вопрос, жгущий кончик языка.

— Рейв…

— Все еще рядом. Похоже, они рыщут в округе, прямо за периметром моих часовых. Были замечены и охотящимися неподалеку. Рейв ездит без седла.

— Я так и ожидал.

Напряженный момент тянется.

— Они не выказывали знаков возвращения в норы, Каан. Или общения с часовыми. Если она не выйдет на связь в ближайшее время… — Пауза звучит громче слов. — Ты знаешь, как бывает с некоторыми.

Они не возвращаются.

Никогда.

— Она вернется, — обещаю я, набивая рот, и вытираю руки. Но слова эхом отдаются в огромном туннеле, насмехаясь правдой.

Что они были не такими крепкими, как я думал.

Рейв укрощала Мунплюма раньше, да… но она была моложе. Выводок в глазах дракона.

Теперь она взрослая фейри, прячущаяся от мира боли.

Убеждать себя, что она пройдет через это, не одичав, — пожалуй, самая глупая вещь из всех, что я делал.

Мы прочесываем широкий овраг между двумя зазубренными горами, высматривая движение...

Мы прочесываем широкий овраг между двумя зазубренными горами, высматривая движение среди деревьев, скал и яркой реки, разрезающей все это надвое.

Пучки травы и мелкие цветы цвета солнца пробились сквозь пятна полурастаявшего снега, наполняя воздух сладким запахом жизни. Они манят пушистых белых китзу, которые скачут по лугам, то и дело останавливаясь, чтобы пощипать веточки, пока их огромные уши подрагивают и вращаются.

Мы не обращаем на них внимания, прорезая сгустившиеся облака. Лири приглушила свое свечение, каждый взмах ее крыльев выверен так, чтобы рассекать потоки плавно и бесшумно. Но эти существа — верный знак, что мы в нужном месте, ведь для других существ такая мелкая добыча — идеальный перекус.

Для существ покрупнее.

Голод Лири отзывается в нашей связи, мой собственный пустой желудок урчит, требуя наполнения. Это обостряет чувства. Заставляет меня остро ощущать присутствие крупного зверя в лесу еще до того, как до нас доносится его плотный мускусный запах.