Лири наклоняется, пикируя из облаков. Я перевешиваюсь через ее бок, вглядываясь вниз, и взгляд цепляется за темную фигуру, крадущуюся сквозь подлесок под густыми деревьями —

Бар. Самец. Крупнее большинства.

Мясистый.

Наши сердца вздрагивают в унисон, мышцы под языком покалывает от жадного предвкушения.

Лири дергается — не сомневаюсь, она уже подумывает о нетерпеливом броске и стремительном рывке между ветвями. Но это риск зацепить крыло, что очень больно. Не говоря уже о колючих лозах, обвивающих толстые стволы и путающихся в их нескладных лапах. Я уже столько этих колючих тварей вытащила из мягких подушечек на когтях Лири, что твердо решила: больше никаких прорывов через кроны.

Я ворчу, выражая недовольство.

Она колеблется. Меняет курс, находя мощный поток, позволяющий нам зависнуть — ее глаза так пристально следят за просветами между деревьями, будто голова насажена на пику, а все остальное тело лишь развевается на ветру.

Мы ждем и наблюдаем. Видим, как бар движется к широкому лугу, кишащему мелкими китзу, которых они так любят хватать.

Крошечная белая птица вылетает из кроны на окраине луга. Верный знак: зверь близко. Готовится к атаке.

Я прижимаюсь к спине Лири, наши сердца бьются тяжело и часто, наполняя мышцы приливом энергии.

Полная тишина, и вдруг…

Бар вырывается из чащи куда быстрее, чем позволяет его пухлое, косматое тело; короткие лапы мощные, пружинят с силой спринтера. Его когти вспарывают снег, когда он бросается к группе кормящихся китзу, которые разлетаются кто куда, спасая свои жизни.

Бар издает рев, который, видимо, должен сбить добычу с толку, заставляя некоторых из них кружиться и метаться в сторону. Звук, который мог бы запугать меня до того, как все стало так ясно.

До того, как я поняла, что дикие порывы, которые я последние двадцать три фазы в основном игнорировала — это ключ к более простому существованию, лишенному нужды думать, чувствовать или помнить.

Лири ныряет вниз.

Мое тело так привыкло к скоростным пике, что я чувствую лишь головокружительный восторг, пока мир несется нам навстречу. Клод дергает меня за распущенные волосы, словно пытаясь вырвать их с корнем.

Я скалю зубы, тело напряжено и готово к удару.

В тот момент, когда кажется, что мы сейчас врежемся головой в землю, Лири расправляет крылья и выпускает когти.

Мы обрушиваемся с сокрушительной силой.

Грохот нашего столкновения почти заглушает звук ломающегося черепа бара под лапой Лири. Смерть была столь быстрой, что зверь вряд ли что-то почувствовал.

Птицы поблизости разлетаются, прячась в траве, а я тяжело дышу, тело покалывает от эха нашего падения.

Лири поднимает окровавленную лапу и отходит от добычи, склонив голову, чтобы обнюхать ее. Проверяет, есть ли признаки жизни, пока я облизываюсь, жадно ожидая еды.

Я перекидываю ногу через ее спину и соскальзываю вниз, оценивая бар — едва могу разглядеть что-то из-за его выпирающего живота. Существо достаточно крупное, чтобы кормить нас обеих много циклов, еще и мелким хищникам останется.

Лири толкает тушу носом. Самое легкое движение, от которого туша переворачивается, проливая кровь на снег и наполняя воздух запахом свежего мяса. Это, надеюсь, приманит в район других хищников покрупнее.

Несмотря на сильное желание Лири лететь на юг, я не хочу покидать эти пышные и богатые горы.

Самец, которого я люблю, рядом.

Мое желание быть ближе непоколебимо, как и инстинктивное стремление осматривать окрестные вершины, чтобы убедиться: никто не придет охотиться или причинить ему вред.

Не попытается отнять его у меня.

Лири вонзает когти в пушистое брюхо зверя, фиксируя его. Она широко раскрывает пасть, нити слюны тянутся между острыми клыками, прежде чем она вонзает их в заднюю часть туши и рвет, отрывая лоскут кожи и мяса, который швыряет мне.

Кусок шлепается на снег у моих ног, кровавый и дымящийся.

Я издаю горловой рокот благодарности.

Она фыркает и вонзает зубы в утробу бара, затем резко дергает головой в сторону, ломая ребра и оставляя рваную дыру. Она просовывает всю морду в полость и начинает рыться, выискивая печень.

Ее любимая часть.

Я опускаюсь на колено, хватаю полоску мяса и впиваюсь в нее зубами — она настолько нежная, что распадается во рту без малейшего сопротивления. Значит, зверь умер быстро, без стресса.

Я отрываю еще кусок, пережевывая дичь. Вспоминаю нашу первую охоту. Мой первый кусочек сырого, еще теплого мяса.

Тогда я поморщилась. Скривилась. Все еще цеплялась за крохи своей старой личности. Но чем больше мы летали, тем легче я становилась. Чем меньше жаждала вкуса жареного мяса.

Тем больше я жаждала этого.