— О, тебе не обязательно этого делать, — выпаливаю я. — Я уверена, что смогу найти туда дорогу!

— Я настаиваю! К тому же, я работаю здесь с самого рассвета, и мне нужно подышать свежим воздухом! — громко заявляет Имоджен, прежде чем выдохнуть: — Черт, извини!

Ее глаза расширяются, и она снова морщится из-за своих высказываний.

Впервые за долгое время я смеюсь.

— Все в порядке.

Она съеживается, стиснув зубы, когда смотрит на мою дочь:

— Вы издалека путешествовали? — спрашивает Имоджен, когда мы начинаем обычную прогулку по тихой улице, где никого не видно.

Это было почти жутковато: уличные фонари освещали лишь небольшие участки тротуара, оставляя большие погруженными в темноту, а от тишины у меня волосы встали дыбом. Я привыкла к шуму и суете большого города, к машинам, дыму и сиренам, а не к этому... покою.

— Чикаго, — говорю я ей.

Мы поворачиваем в конце улицы, и перед нами предстает большой дом. Он из белого камня, с колоннами на крыльце и плющом, который вьется вокруг них. За домом была просто кромешная тьма, но я могла видеть силуэты верхушек деревьев, тянущихся ввысь, как будто они могли дотянуться до черного, как вороново крыло, неба. Теплый золотистый свет льется от фонарей, установленных через каждые несколько ярдов на мощеной дорожке, с обеих сторон обрамленной густой зеленой травой.

Дверь открывается, и выходит пожилая женщина, вытирая руки полотенцем.

Подавляя тревогу, которая сжимает мне горло, мы продолжаем спускаться по неровной дорожке, запах свежеиспеченного хлеба и кофе доносится из открытой двери позади женщины.

Харпер остается тихой и нервной рядом со мной. Всего этого было много даже для меня, не говоря уже о ребенке. Имоджен помогает нести сумки, когда мы поднимаемся по ступенькам на крыльцо, и я наконец-то хорошенько разглядываю женщину.

Я бы дала ей лет пятьдесят пять, с проседью на висках, но остальные волосы были темно-черными. Темно-коричневая кожа и добрые глаза с возрастом обветрились, но в ее лице была такая доброта, мудрость и теплота. Я мгновенно успокоилась.

Одетая в тонкий свитер и темные джинсы, она излучает домашнюю атмосферу, которая смущала и в то же время успокаивала меня.

— Рути, — Имоджен отходит от меня, чтобы обнять женщину, падая в ее объятия без усилий, почти как член семьи.

Она смотрит на меня, все еще наполовину заключенная в объятия Рути.

— Рути — мать Шона, она управляла этим заведением, сколько? — она снова поворачивается к ней: — Прошло тридцать лет?

Рути закатывает глаза, но нежно кивает, ее губы растягиваются в улыбке:

— Вы, должно быть, наши новые гости, — она подходит ко мне, ее взгляд лишь на мгновение останавливается на синяках и припухлостях, прежде чем она переводит взгляд на Харпер и хлопает в ладоши: — Вам повезло, туристический сезон практически закончился, так что у нас полно свободных номеров!

Мы следуем на небольшом расстоянии позади Имоджен и Рути, и в тот момент, когда я переступаю порог, меня окутывает тепло домика, насыщенный аромат огня, горящего в очаге, и хлеба, остывающего на кухонном столе, мимо которого мы проходим, наполняет воздух. Здесь тихо, но не совсем заброшенно. Справа находится небольшой бар на территории отеля, но мы проходим мимо него и останавливаемся в небольшой зоне, похожей на стойку регистрации, с плюшевыми диванами цвета морской волны и фотографиями старых рыбацких лодок и маяков на стенах.

— Возвращайся к своему мужу, Имоджен, пока не стало слишком поздно, — командует Рути.

Имоджен закатывает глаза, но поворачивается.

— Было приятно познакомиться. Зайди в закусочную еще раз, а?

Я киваю, но ничего не обещаю, кто знает, как долго я еще здесь задержусь.

— Тогда, — Рути устраивается поудобнее за стойкой, — давайте вас зарегистрируем.

Четыре

— Давайте начнем с вашего имени, — Рути улыбается мне по-доброму, ожидаемо, и я замираю. Я чувствую, как мои глаза расширяются.

Мое имя.

Такой простой вопрос.

Но я не могла дать ответ. Не тогда, когда мое имя было бы занесено в базу данных. Не тогда, когда базы данных можно взломать, а местоположения отследить.

Рути смягчается, темные глаза возвращаются к изуродованной части моего лица.

— О, дорогая, хорошо, — она кивает: — Я понимаю.

— Мне очень жаль.

— Нет, — Рути машет рукой, — не стоит.

— Я могу заплатить, — тороплю я, — наличными. У меня есть деньги.

— Н…

— Я настаиваю! — выпаливаю я, прежде чем она успевает отказаться, и падаю к сумке у своих ног, хватая сверху пачку.

Я не считала, сколько у меня с собой, и не совсем уверена, сколько я только что дала ей, но ее глаза расширяются при виде толстой пачки купюр, которые я только что протянула.

— Хорошо, — она берет немного и кладет на стол, прежде чем вернуть остальное, — Этого хватит на неделю.

Я соглашаюсь: