Харпер стонет и прячет лицо под одеяло:

— Просыпайся, малышка, я чувствую запах блинчиков.

— Блинчики? — она пищит, одним глазом выглядывая из-под одеяла. — У них есть сироп?

— Я не знаю, может быть, нам стоит пойти и выяснить, пока их всех не съели!

Она ахает от ужаса и вскакивает с кровати.

Я уже приняла душ и оделась, поэтому веду свою дочь в ванную, тоже мою её, а затем она надевает пару мягких леггинсов и вязаный свитер, которые я достала для нее. Я быстро заплетаю ее длинные каштановые волосы в косу и хватаю немного наличных, чтобы засунуть в карман своих джинсов.

Я не знала, покрывала ли сумма, которую я заплатила за номер, завтрак, и в любом случае я не возражала, но хотела быть готовой.

— О, пахнет вкусно! — Харпер выбегает, ускорив шаг.

Посмеиваясь, я иду за ее восторженным телом на запах и нахожу столовую, обставленную как небольшой ресторанчик, с окнами во всю стену, выходящими в сады и лес за ними.

Сотрудник проводит нас к столику и говорит, чтобы мы угощались по системе "шведский стол". Я совсем не вижу Рути, пока мы едим, Харпер съедает столько еды, сколько влезает, и я улыбаюсь, наблюдая за ней.

Это казалось чем-то нормальным, как будто последние три дня остались в далеком прошлом, и хотя я не сомневалась, что потребуется некоторое время, чтобы снова почувствовать себя в безопасности, я могла представить жизнь здесь.

Этот маленький городок на острове посреди океана.

Мирный.

Вот как я бы его описала.

Как только мы заканчиваем есть, мы убираем со стола и выходим из столовой, сталкиваясь с Рути у больших двойных дверей, ведущих в сад за домом, из-за открытых дверей доносится кудахтанье кур.

Она ласково улыбается:

— Вам хорошо спалось? — спрашивает она, прижимая поднос с посудой к бедру.

— Великолепно, — лгу я, и мудрая женщина замечает это, приподнимая бровь.

— Я вижу эти темные круги, — упрекает она. — Нелегко было, да?

Она не стала бы спрашивать прямо, но в этом был скрытый вопрос.

Что с тобой случилось?

Кто сделал это с твоим лицом?

— Я работаю над этим, — отвечаю я на ее вопрос. — Поднимаемся только наверх, верно?

— Конечно, милая, я уверена, что Рэйвенпик даст тебе все, что тебе нужно.

Я киваю:

— Мне нужно сегодня захватить кое-что в городе, так что мы лучше пойдем, — я поворачиваюсь, чтобы забрать Харпер, но место, где она была всего несколько мгновений назад, теперь пустует, и мое сердце уходит в пятки.

Мои широко раскрытые глаза устремляются к Рути, когда страх сковывает меня:

— Где Харпер?

Пять

 

Я вытаскиваю пень из кузова своего грузовика, поднимаю его так, чтобы можно было уравновесить вес на плече, когда несу большой кусок дерева на разделочную площадку к задней части домика.

Он издает громкий стук, когда я с ворчанием бросаю его на землю и располагаю получше, прежде чем наклониться, чтобы схватить топор, который оставил прислоненным к столбу. За моей спиной коттедж забит утренним транспортом, последние оставшиеся туристы цепляются за спадающую летнюю жару, но все они скоро уйдут.

Осень и зима были тихими. Почти безжизненными, и поэтому эти сезоны здесь, в Рэйвенпике, всегда были моими любимыми. Я опускаю топор серией хорошо рассчитанных и равномерных взмахов, прорубая линию поперек верхушки пня, древесина раскалывается с приятным треском по центру.

— Почему ты грустишь? — спрашивает тихий голос.

Я оборачиваюсь и вижу, что та же самая маленькая девочка с моей лодки смотрит на меня с нескрываемым любопытством и небольшим замешательством. Оглядевшись по сторонам, я нигде не нахожу ее матери.

— Тебе следовало быть внутри, — я ворчу, отбрасывая ногой половину обрубка, чтобы у меня было больше места для продолжения рубки.

Если бы я не сделал этого для Рути на зиму, она бы не стала этого делать и, скорее всего, замерзла.

— Почему?

Я сжимаю зубы:

— Отойди, — приказываю я.

Я слышу шарканье ее ног и незаметно проверяю, не находится ли она в пределах досягаемости моего удара, прежде чем опускаю лезвие, один, два, три раза, прежде чем дерево снова трескается пополам.

— Это выглядит непросто, мистер.

— Малышка, иди найди свою маму.

— Она внутри, я знаю, где она. — нахально отвечает она.

Господи, дай мне терпения.

Вместо ответа я притворяюсь, что девочки здесь нет, даже если чувствую, как ее взгляд прожигает мне затылок. Пять лет назад у меня определенно было больше терпения, чем сейчас. Я мог часами сидеть и отмечать цель, даже не дернувшись, мог допрашивать ее, покрытую кровью, под их крики, отражающиеся от стен, и все же ребенок заставляет меня волноваться.

— Ты мне не ответил. — говорит она, пока я складываю свежие поленья в хижину.

— Харпер!