Днём мы с Мариной снова отправились к Галеону Гесперид и провели там целую неделю. Мы не видели больше белых выдр, но и никто не приезжал из Принесённого Ветром, чтобы позвать нас обратно. Однако, я каждую секунду ждал сообщения от Наварха, чтобы мы прибыли к нему (иногда я даже представлял, что за нами явится огромный контингент вооружённых людей, арестует и под эскортом доставит в город). Белое карибское солнце не смогло выжечь эти страхи, и Марина поняла, что я неспокоен. Я вынужден был рассказать ей, чего боюсь. Она приняла мои доводы с некоторой долей шутливого стоицизма и поцеловала меня. Эта неделя подошла к концу, и к моему удивлению никто нас не убил ночью, пока мы спали.

Вернувшись в Принесённое Ветром, мы поселились в автономном здании, имевшем несколько этажей и расположенном во Фруктовом Саду – владении доктора Прендика. Деревья и трава окружали это обиталище и меня с Мариной. Наше здание было возведено с помощью специального пластикового зернистого материала, который, высохнув, превратился во что-то типа гипса. Это здание было построено вокруг гигантской магнолиевой пальмы – она оказалась в центре его. Совершенные вырастили это дерево и построили дом вокруг него, как и почти всё на острове Петля Охранника, ещё задолго до того, как оставшееся человечество они вынудили поселиться на этом острове.

Подобно рыбам-дьяволам, имеющим щупальца, которые занимают жилища других морских животных, мы с Мариной переехали в это извилистое великолепное здание. Её отец называл его Питоновым поместьем. В первые годы жизни в нём мы редко употребляли это название, но это жилище предоставило нам такой же комфорт и уют, какой даёт питону не сброшенная ещё им кожа.

Я продолжал ожидать чего-то скверного. Марина делала эскизы, рисовала акварелью, занималась на огороде – на том участке, где было много солнечного света. Я совершал поездки в Затопленную Библиотеку. В ней я собирал материалы для сравнительной письменной истории периода, предшествовавшего первому холокосту. По вечерам мы иногда ходили в гости к марининым родителям. Ивз рассказывал мне, что происходит на заседаниях совета у Наварха, Меланта сплетничала со своей дочерью, словно они были одногодками. Также я продолжал писать стихи, многие из которых были лучшими из всего, когда-либо мной написанного. И, конечно, мы с Мариной не чувствовали той скучной рутины, которая постепенно охватывает всех супруов. Дети не возникали в результате нашей любви, да мы и не ожидали их.

Тем не менее, я продолжал ждать – не детей, а расплаты, которая неизбежно наступит.

По случаю я как-то столкнулся с Навархом. Он поинтересовался, чем я занимаюсь, принёс свои наилучшие пожелания Марине, и никак не коснулся вопросов, касающихся текущих дел Принесённого Ветром. И хотя я продолжал ждать расплаты, но моя память постепенно начала затуманиваться. Я не мог даже себе объяснить, почему я беспокоюсь по этому поводу. Откуда может придти расплата?

Проходили годы. Ничто не намекало на то, что Осторожный Безмятежный замышляет против нас своё отложенное мщение. Неужели нам с Мариной уже ничто не угрожало? Неужели у Наварха была совесть и способность прощать?

Но кое-что всё-таки случилось, заставившее меня понять тщетность этих надежд.

В 5306 году на улицы по команде Наварха вышли жандармы. В первый день они убили кучу фовистов (вооружённые ружьями противостояли тем, у кого были в руках только камни, бутылки и рогатки) – сражение длилось три часа и привело к гибели восьмидесяти двух неучей-доходяг, которые, даже умирая, не понимали, сколь безнадёжно их положение. На каменных плитах набережной почти год сохранялись огромныя кровавые пятна, которые постепенно исчезали под действием естественной коррозии, вызванной солёной водой и голубиным помётом. В последующие дни жандармы убили не так много, но, разъезжая верхом по набережной, они стреляли в каждого взрослого, у которого был оборванный вид и остекленевший взгляд, – и так они убили ещё тридцать или сорок человек. Но всё-таки даже самые тупые из фовистов догадались, что надо держаться подальше от районов, где бывает патруль. Некогда неистовые стаи, хотя и ничем не сплочённые, если не считать бездумное буйство, распались на жалкие кучки недо-людей. Проявив жалость, жандармы стали задерживать этих несчастных вместо того, чтобы расстреливать их.

После этого произошли публичные казни. Чтобы сэкономить боеприпасы и не перетруждать огнестельное оружие (правительство производило всё это в малом количестве и только для собственных нужд), Безмятежный издал указ, по которому захваченные фовисты должны были быть обезглавлены. На нескольких возведённых на берегу залива эшафотах клинок опускался непрерывно просто немыслимое число раз – садисты из совета Наварха и сосчитать не могли сколько. Толпы охали от каждой новой восхитительной инсценировки, а вытекшая кровь привлекала другого рода поклонников – мух-падальщиц, которые переливающимися сине-зелёными гроздьями нависали над пропитываемыми кровью эшафотами.