В проникавших через настил над головой лучах света я увидел, что Марина вымела и убрала часть помещения. Она повесила гамак между двумя углами комнаты, положив возле него несколько книг и альбомов для эскизов. Но часть накренившегося пола у носа судна обвалилась, и через неровное отверстие можно было видеть тёмную воду, которая подмывала галеон. Там света было больше, и по обеим сторонам канавы прямо в грязи росло огромное множество цветов. Вода здесь была почти не солёной, так как недавно закончился сезон дождей, и они промыли канаву, вымыв из неё всю морскую воду. Пока мы стояли и смотрели в яму, заполненную цветами, глухой звук плескавшейся о дерево воды отдавался в наших ушах первобытным звуком. Мы вернулись в примитивный будуар.

– Очень хорошо, – сказал я. – Но где твоё средство передвижения?

– Это Гектор. Я вчера пустила его попастись на воле. Он поднялся на верх на холмы побережья и, вероятно, щиплет травку в одной из влажных низин там.

– Да, Гектор. Старый добрый Гектор. Но вернётся ли он?

– Вернётся – с мокрой шерстью и спутанной гривой. Не беспокойся.

– Я не беспокоюсь. Я голоден.

– Я тоже.

Мы присели, скрестив ноги, на искривлённую обшивку корабля, и Марина кормила меня. Мы ели печенье и сушёные фрукты, запивая их соком, который высасывали из стеблей растений, похожих на тростник – Марина уверила меня, что они не содержат яда.

– Ты рад, что вернулся?

– Теперь да.

– Марк-Крайер, – и она замолчала, позволив эху внутри судна повторить моё имя.

– Да?

– Каково это жить так долго среди Совершенных?

– Это как будто снова почувствовать себя пятилетним. Когда испытываешь стыд, что обмочился в постели. И когда тебя застали за тем, что ты отрываешь лапки от ещё шевелящего ими кузнечика. Я не знаю, Марина. Опыт, который нельзя передать.

– Как они вели себя по отношению к тебе? Они испытывали презрение?

– Нет, нет, ничего подобного. Они были добрыми, но … отстранёнными. Слово «отстранённые» лучше всего характеризует их, потому что, даже вступая в разговор со мной, какая-то часть их интеллекта никак не участвовала в разговоре. Думаю, просто у них не было такой необходимости. Но при этом они всегда оставались добрыми.

– И они всегда, – её голос стал по-смешному вкрадчивым, – были обнажёнными?

– Всегда. Меня удивляет, почему ты интересуешься этим.

– Почему? У каждого есть похотливые мысли. – Марина вручила мне ещё одну печенюху, выплюнув тросниковое волоконце, которое попало в её рот, когда она высасывала стебель растения. – Меня интересует – они что, ходят обнажёнными круглый год? Даже тогда, когда холодно?

– Каждый день – в дождь или ясную погоду.

– Как они могут?

– Никакой морали, – сказал я.

– Нет, я не это имела в виду. Я имела в виду, как они могут выносить холод.

– Я не знаю. Кажется, это их никогда не заботило.

– А тебя? Ты … – она остановилась.

– Ходил обнажённым?

– Да.

– Ты спрашиваешь обо мне как о члене совета Наварха?

– Да. Ты ходил?

– Нет, – ответил я. – Они не требовали этого от меня. Тем более несоразмерность моего телосложения с их была тягостна для меня. Ни один подросток-мальчишка не любит принимать душ вместе с очень взрослыми парнями.

– Ох, понимаю. Проблема не просто в физических данных, но и в половых.

– Нет-нет.

– Ладно. А что им нравится?

– Не знаю. Они похожи на нас, но более изысканы.

– Изысканный – это двусмысленное слово. Марк-Крайер, ты пытаешься меня одурачить, ты просто дразнишь меня.

– Я тебя не дурачу. Просто твоё любопытство чрезмерно для меня. И слово изысканный – точно всё передаёт. В нём в краткой форме воплощена вся сущность Совершенных. Ты балансируешь над пропастью, молодая леди, когда указываешь поэту, как ему читать свои стихи.

– Да, извини. Но мне хочется знать, что им нравится

– Они ханжи, если хочешь знать правду. Они занимаются любовью открыто, воздерживаются от чтения нотаций, говорят то, что думают – и не спрашивай меня, почему я считаю их ханжами. Девять месяцев и две недели из всего того времени, что я находился в тени Попокатепетля, я скучал. А мои кости болели от тоски.

– Я не верю тебе.

– После первых двух недель они редко обращали на меня внимание. Но когда обращали, их доброта лилась подобно соку из этого тростника.

– И ты писал стихи? Когда был один?

– Нет.

– Почему нет? Ты же сожалел о том, что тебе не хватает времени.

– Марина, поэзия – это потребность души. Многие из нас в Принесённом Ветром обращаются к поэзии, когда теряют веру в мифы нашей умирающей религии. Но невозможно выразить душу, когда она потонула. Находясь среди Совершенных, я не ощущал в себе божества, я осознавал себя лишь древесным червем, что точит древесину вот этого корабля. Я не мог там написать ни строчки.

– Ты веришь в то, что они существа без первородного греха.

– Марина, я отрицаю первородный грех, но я признаю, что человек – плотояден и склонен к каннибализму, хотя и обладает душой.

– Но Совершеные – другие, как ты говорил.

– Да, другие. У них нет очевидных человеческих пороков, доставшихся нам в наследство в ходе эволюции. Но, несомненно, у них есть свои собственные пороки.

– Какие, например?

– Ты задаёшь болезненно острые вопросы, разве не так?

– Так. И какие это пороки?