В результате семь вооружённых охранников, что пришли сюда для защиты Наварха, стали восприниматься как нанятые киллеры. Расположившись на двух площадках каменной стены, что окружали алтарь на берегу залива, эти люди охраняли всех нас от нападения. Наклонившись и повернувшись к нам спинами, они производили глупое впечатление. Один или двое из них пялились вниз с открытыми ртами. Этот год был отмечен большим количеством кровавых столкновений между жандармами Наварха и неорганизованными, но очень агрессивными отрядами фовистов, которые бродили в районе залива. Когда, наконец, Безмятежный ушёл, он оставил двух охранников для нашей защиты от фовистов. Я не очень боялся этих униженных несчастных человеческих существ, но крайне куцое выделение жандармов для нашей охраны было выражением неудовольствия, которое нельзя было игнорировать. А неудовольствие Осторожного Безмятежного меня пугало куда сильнее, нежели любые орды неистовых фовистов.

Я не ожидал такого поведения от Наварха. Ещё до свадьбы на следующий день после Рождества я пошёл к нему и напомнил об обещании освободить меня от официальной государственной службы. Он подтвердил как своё обещание, так и неизменное намерение выполнить его.

– Когда, мой повелитель? – спросил я.

– Немедленно. За исключением лишь одной ошибки, Марк-Крайер, ты двадцать лет исправно служил мне, дважды побывав у этих неблагородных Совершенных. Ты заслужил то, что я могу дать тебе: пенсию, удобства, возможность встречаться со мной, неизменный статус высшего чиновника Навархии.

– И брак, если я его пожелаю?

– Брак, – повторил он медленно, и волосы на его щеке заколыхались от непроизвольной гримасы, – да, если ты пожелаешь. – Он посмотрел на меня. – Полагаю, что ты уже на ком-то остановился и спрашиваешь моего разрешения. Не так ли, Марк-Крайер?

– Да, мой повелитель.

– И эта женщина – Марина Прендик. Не так ли?

Я подтвердил, что он правильно догадался.

Безмятежный стал ходить по своим покоям, сцепив перед собой свои могучие руки. Я видел, что нежная пятнистая шерсть на его лице скрывала всё, кроме крысячих глаз, что могло помочь определить его возраст. Сколько ему лет? Как долго он правил Принесённым Ветром ещё до того, как я стал членом его привилегированного совета?

Безмятежный замер и с неудовольствием махнул одной из своих мощных рук.

– У тебя есть моё разрешение, Марк-Крайер, – но я его дал только потому, что ты попросил его у меня. И я ставлю тебе одно условие. Выслушаешь его?

Альтернативы не было.

– Я слушаю его, Наварх.

– Ты ещё молодой человек. Однажды я позову тебя совершить одну услугу Принесённому Ветром. Ты придёшь и сделаешь то, что я попрошу тебя сделать.

– Это законная услуга на благо народа, Наварх? – спросил я.

– Ничего иного я от тебя и не попрошу, – сказал он резко. – Законная услуга на благо народа. Согласен?

– Да, Наварх.

В этот момент Осторожный Безмятежный улыбнулся, напомнив водяного спаниеля, высунувшего язык. Мои опасения развеялись, так как Наварх улыбался только тогда, когда был искренне доволен, и никогда для выражения презрения или сарказма. И я поверил, что никакого клейма на нашем браке с Мариной не будет, и что опасность, о которой мы думали, является лишь воображаемой. Правда Безмятежный отклонил мою просьбу председательствовать на свадьбе, но сделал он это с обаянием и самоуничижением, сказав, что давно позабыл последовательность ритуальных действий и потому не хочет ставить нас в неудобное положение своей неуклюжестью.

Сейчас в день нашей свадьбы и в первый день нового столетия я стоял на каменной плите набережной и следил за тем, как Безмятежный поднимается по каменным ступенькам, которые вели его в административный кластер Принесённого Ветром и к зубчатым стенам Дворца Наварха. Пять охранников в яркой форме сопровождали его, и двое оставались с нами.

Мы с отцом Марины сделали вид, что не поняли, что нам как бы сделали выговор. Но я знал, что расплата неизбежна. Я прогуливался среди гостей, попивал ром, ел дольки апельсина, вёл непринуждённые беседы, – но всё это время я размышлял над тем, в какие формы может вылиться неудовольствие Наварха. Я был уверен, что ни один человек не заслуживает того, чтобы прожить свою жизнь без всяких тревог (сама природа обязывает человека не быть беззаботным), но и никто не должен жить в ежедневном противостоянии непонятным и невидимым угрозам своему рассудку. Два вооружённых стражника на стене пристани стали символизировать для нас с Прендиком нечто зловещее, которое мы с ним никак не могли контролировать. Даже атака на нас прямо сейчас фовистов, несмотря на всего двух жандармов на стене, выполнявших роль наших защитников, была предпочтительнее этой неуверенности.

В рассеянности я начал смотреть на море, гадая, где сейчас хищные акулы пытаются утолить свой вечный голод. Должно быть, я был в это время очень плохим собеседником, так как никто не беспокоил меня разговорами.