Большинство населения Принесённого Ветром приняло эту практику с восторгом и одобрением. А разве могло возникнуть социальное негодование, и при этом Наварх с ним бы не справился? Но восторг и одобрение продолжались и тогда, когда жандармы стали устанавливать вдоль стены на набережной на расстоянии четырёх метров друг от друга пики, с унизанными на них отсечёнными головами фовистов.

Я вспомнил, что однажды рассказывал Безмятежному о традициях Елизаветинских времён украшать лондонский мост таким же вот образом. Я часто обнаруживал, что косвенно нередко способствовал варварству этого человека. И осознание всех таких фактов принуждали меня невыносимо страдать.

Мы с Мариной почти всё своё время проводили во Фруктовом Саду. Питоновое поместье было изолировано, находилось далеко от городских улиц и в безопасности. Никто из нас не хотел отправляться в Принесённое Ветром и созерцать реальность насаженных на пики голов, бессмысленно пялящихся в глубь острова. К тому же я не хотел, чтобы мне указали на неспособность моего вмешательства в эти дела или на конечный результат такого вмешательства. Кроме того, Наварх несомненно продолжал считать, что у меня есть непогашенный должок, взыскание которого он непременно отложил. Моё беспокойство было слишком велико, чтобы навешивать на себя ещё один долг. По этим соображениям я отмёл любые свои ответные действия.

В 5307 году я имел только одно известие о Навархе, которое мне сообщил Ивз Прендик, у которого по-прежнему сохранялись статусы личного врача Безмятежного и члена совета Наварха. Прендик сообщил мне, что Безмятежный никогда не вспоминал ни меня, ни Марины, а также о том, что здоровье этого старого головореза можно охарактеризовать как очень великолепное. Как и я, Прендик не знал, сколько лет было Наварху: казалось, он правил Принесённым Ветром вечно, и надо быть полным идиотом, чтобы надеяться на его скорую смерть.

Где-то в это время мы с Мариной отметили у её отца одну странную вещь. Хотя он часто восхищался физическим здоровьем своего главного пациента, он стал очень много времени проводить, либо наблюдая за состоянием Наварха, либо в операционной театра хирургии, в которой он (Прендик) в молодости и обучился врачебной профессии. Прендик ничего не рассказывал о своих длительных отсутствиях, если только не считать сообщений, что Безмятежный ничем не болеет.

– Я занимаюсь некоторыми сложными экспериментальными вещами по приказу Наварха. И я не могу ничего о них рассказывать. Не имею права, – говорил он, после чего сразу замолкал или выходил из комнаты.

В ближайшие три месяца он стал сильно раздражительным, посерел лицом и выглядел очень рассеянным. В свою очередь, я стал относиться к нему с подозрением, хотя продолжал любить и очень уважать Марининого отца. Что случилось с Прендиком? Чем он озабочен? Что он имел в виду, говоря «сложные экспериментальные вещи»?

Одержимый всеми этими вопросами и непонятным страхом, тяготившим меня в течение восьми лет, я пришёл к выводу, что инструментом мести Наварха станет Прендик. Осторожный Безмятежный вынудит отца Марины совершить предательство. И в чём будет заключаться это предательство, я догадаться не мог.

Но я ошибался. Наварх не нуждался в помощниках – ему хватало собственных недоверия и хитрости. Тогда я этого не понял, однако день расплаты стремительно приближался.

В годовщину нашей свадьбы, в первый новогодний день 5308 года я получил в Питоновом поместье извещение, что Его Превосходительство Осторожный Безмятежный желает моего прибытия в покои Наварха в только что отреставрированном административном здании. Немедленного. Без какой-либо задержки. Этот комплекс башен в стиле рококо возвышался над городом Принесённого Ветром с холма, который возвели Совершенные на некотором удалении от залива. Я знал, что мне потребуется около двадцати минут, чтобы добраться туда от владений Прендика. Как раз тогда наступит полдень – час, когда мы обменялись с Мариной нашими клятвами.

Теперь, когда столь ожидаемый мною момент наступил, я почувствовал себя крайне странно – меня охватило смирение и оцепенение. Даже слёзы Марины не могли разбить скорлупу этого пластичного равнодушия, в которое я впал. Мы прожили с ней вместе семь полных лет. Что ещё хотели получить от жизни два эфемерных паразитических существа? Земля не была создана для таких людей, а мы обманывали её семь плодотворных лет.

Мне следовало воспользоваться электрокаром Прендика, но я не воспользовался. Понимая, что моя поездка займёт в итоге на час больше, я всё равно оседлал Гектора, ставшего сейчас уже старым, медлительным зверем, и покинул Фруктовый Сад верхом на коне. Белое солнце сияло над головой, и, находясь в оцепенении, я почти забыл, что у меня нет с собой ни пистолета, ни ружья. А зачем? Если я окажусь разорванным на части фовистами ещё до того, как попаду в покои Наварха, это станет для него исключительно ироничной вещью.

Но Безмятежный не ценил иронии.