Я увидел Марину на верхней палубе – тёмную, гибкую, не обращавшую никакого внимание на моё приближение, согнувшуюся над букетом шикарных голубых цветов. Она что-то рисовала в своём альбоме. Она была в шортах цвета хаки, сетчатой кольчуге без рукавов и, конечно, с пистолетом. Я остановил Парижа на склоне холма над галеоном и смотрел во все глаза с бьющимся сердцем на неё, прекрасно зная свою подноготную. Мои глаза и сердце болели. Ветер дул от неё ко мне, и он мне нёс запах давно знакомых духов.

Но тут Париж заржал и привлёк её внимание. Он немного погарцевал по склону, и мне пришлось натянуть поводок, чтобы утихомирить его.

Марина, находившаяся на палубе корабля ниже меня, уронила свой альбом, встала в полный рост посреди голубых цветов и вытащила пистолет. Казалось, всё это она совершила за одно действие. Левой рукой она прикрыла глаза, и то, о чём я забыл за десять месяцев, проведённых среди Совершенных, вернулось ко мне с ошеломляющей жестокостью.

Марина родилась с левой рукой, которая сразу после локтя заканчивалась лопатовидным лоскутом. Это было жестоким и душераздирающим напоминанием о том, что наши предки балансировали на грани – пепел навечно остался с нами.

Когда бы я не вспоминал Марину, я всегда вспоминал её без уродства. Как будто мой разум неосознанно исходил из нежности её существа и наделял её той безупречной физической красотой, которую она заслуживала. Я смотрел на плоскую, слегка закруглённую лопасть на её руке, и она влияла на меня лишь тем, что заставляла ныть моё сердце и печалила глаза, но значила для меня куда меньше, чем её лицо. И этой реальности мне было достаточно.

Её отец, хирург мог бы подправить её руку, когда она подросла, но она не захотела подвергаться никаким пластическим операциям и реформированиям.

– Я такая, какая есть, – сказала она своему отцу. – Я осознаю себя только такой. Вместе со своим морским крылом.

Осторожный Безмятежный – наш Наварх – первым назвал её деформированную руку «морским крылом».

– Оно напоминает мне то, – продолжила она, – откуда мы все вышли и что сделали друг с другом.

К тому же и сам Безмятежный, чьё лицо и руки были покрыты атавистическим мехом, неодобрительно относился к хирургическим методам лечения.

В результате Прендик подчинился своей дочери, ну и не стал гневить своего волосатого, звероподобного и безжалостного правителя.

Прикрыв глаза своим обрубком морского крыла, Марина нацелила пистолет, который держала нормальной рукой, мне прямо в сердце. За её спиной сверкало море под белым солнцем, накатывая на далёкий берег пенистыми волнами. На их фоне пистолет светился синим.

– Не стреляй, – сказал я, – если ты промахнёшься в меня, то можешь убить коня. А ты же знаешь, как к своим лошадям относится твой отец.

– Марк-Крайер! – она улыбнулась и убрала пистолет. – Марк-Крайер, спускайся сюда. Оставь Парижа на верху.

– Чтобы он ускакал? Хороший будет рождественский подарок твоему отцу.

– Париж не ускачет. Если ты слезешь с его спины и позволишь заняться своими делами, он будет счастлив пощипать травку.

Я сделал так, как мне сказала Марина и затем спустился и взобрался на галеон. Вступив на судно, я почувствовал себя пиратом, который охотился за дублонами, но обнаружил, что все захваченные им сундуки полны одними только розами. Но я был плохим пиратом – я совсем не расстроился от этого факта. От неё исходил аромат роз, а не запах металлических старых монет, и я поцеловал её. Она с совсем не слабым пылом прижала свои губы к моим. Морские волны с пеной накатывали на берег.

Меня немного удивила степень Марининого рвения.

Мы были знакомы с ней почти всю её жизнь. Я встретился с Ивзом Прендиком в 5278 году, когда его включили в совет и назначили персональным хирургом Наварха. Марине тогда было пять лет, а я был не по годам развитым двадцатилетним мужчиной. Уже тогда Безмятежный доверял мне больше, чем заискивающим старым магам, которые были старше меня в два-три раза. Я не обращал никакого внимания на детей членов совета, и только вернувшись после первой дипломатической экскурсии к Совершеным уже спустя одиннадцать лет я узнал о Марине.

Она была сдержанной молодой леди, и наши отношения переросли в нечто тонкое и значительное – хотя я и отказывался признавать, что это может быть прелюдией к браку. Эротического аспекта не было, даже первых намёков на лёгкую влюблённость. У Марины были другие интересы – как и у меня. Когда ей исполнилось двадцать, и я стал подумывать о ней как о возможной жене, случился один политический инцидент, который удалил меня от совета и круга близких людей.