– Сегодня днём, вскоре после полудня Осторожный Безмятежный изнасиловал твою жену, Марк-Крайер, – проговорил отец моей жены. – Он пришёл во Фруктовый Сад с тремя солдатами жандармерии, нашёл меня в главном здании и попросил сопровождать его в прогулке к Питоновому поместью. Он был чрезвычайно любезен, говорил со мной о работе, что я для него делаю, и сказал, что Марина заслуживает того, чтобы он дал ей объяснения из-за того, что испортил вашу годовщину. Он хотел извиниться и объясниться. Он был о ней высокого мнения. Он сказал: «Ты знаешь, Ивз, как много я думаю о твоей дочери. Полагаю, ты всегда знал об этом. Вы вдвоём с ней заслуживате доказательств моего почтения к вам». Ну или что-то очень похожее. Мы пришли в Питоновое Поместье. Жандармы в плащах следовали за нами, всё время посмеиваясь, как будто рассказывали друг другу анекдоты. Я думал, что Безмятежный прикажет им ожидать у дома, но он этого не сделал, а, наоборот, приказал войти внутрь Питонового поместья в грязных ботинках и со смазанными маслом ружьями. Марина спустилась по лестнице с помещений третьего этажа. Наварх продолжал дружелюбно разговаривать со мной, солдаты тихонько перешёптывались. Я совсем ничего не подозревал, хотя присутствие жандармов беспокоило меня. Когда Марина подошла к нему и протянула руку для приветствия, Безмятежный потянул её к себе и силой поцеловал, а затем нанёс ей две пощёчины сперва одной, а потом другой рукой, приговаривая: «Это за отца, а это за мужа». Солдаты засмеялись. Я метнулся вперёд, но один из солдат ударил меня прикладом своего ружья по голени, а другой придавил к стене, сжав рукой мне горло, так что я почти не мог дышать. Марина закричала, но Безмятежный закрыл ей рот одной рукой, а пальцами другой с длинными ногтями схватил за щеку. Я увидел, как на ней выступила кровь, Марк-Крайер, и потекла между его пальцев. Увидев это, я опять рванулся вперёд. Но снова получил удар по голени, а второй жандарм снова прижал меня к стене. Но на этот раз он вытащил длинный, изогнутый полумесяцем нож и приставил его очень плотно мне под подбородком так, что я не мог повернуть головой. «Только пикни, – сказал он, – и я перережу тебе горло». Третий солдат схватил Марину за верхнюю одежду и сорвал её с неё, представив полуобнажённое тело Марины их жадным взорам. Затем Наварх рванул подол её нижнего платья и оторвал его вплоть до пояса, после чего вставил своё колено между ног Марины. Когда она закричала, он закрыл ей рот кистью своей руки. Я было рванулся вперёд, но державший меня жандарм надавил на лезвие ножа, и я почувствовал, как оно впилось в кожу моего горла. Я был совершенно беспомощен, Марк-Крайер. Я мог бы легко пойти на смерть, но у меня не оказалось смелости умереть тогда. Они заставили меня смотреть, как Безмятежный избил мою дочь до бесчувствия, а затем изнасиловал её, и когда он жестоко насиловал её – солдаты смеялись. Он дёргал её словно куклу всем своим телом и руками и постоянно кусал губы, с которых текла кровь. Я закрыл глаза, Марк-Крайер, я не мог стоять, но по смеху солдат и шуму я понял, что он изнасиловал её дважды – один раз за отца, другой раз за мужа. Я очень хотел броситься горлом на лезвие ножа, приставленного жандармом к нему, но не смог, не смог – моё тело отказывалось двигаться. И через некоторое время всё закончилось.

Я встал, и руки Прендика соскользнули вниз.

На этом история закончилась, подрезанная пасть акулы перестала морщиться, злобный рот превратился в рану, и я почувствовал, что ко мне возвращается сила – будто измученный священник отпустил мне грех сомнения в нём.

– А что по поводу жандармов? – спросил я.

– Нет. Он не позволил им прикоснуться к ней. Они хотели, но он не позволил. Они побоялись его.

– Все бояться его.

Прендик зарыдал.

– Я поднимусь наверх к жене, – сказал он.

Когда оконные витражи стали окрашиваться красками рассвета, я поднялся по винтовой лестнице в комнату, где лежала Марина.

III

Ты говоришь о жатве, когда колосья зеленеют; конец – отличному делу венец; серп не появится, прежде чем зерно не созреет.

Томас Кид

Как бы странно это не показалось далёкому от науки читателю, нельзя отрицать, что … эта история о создании монстров … с какой бы достоверностью она не воспринималась … отвечает признакам вивисекции.

Герберт Уэллс

Я обдумывал планы мести, даже несмотря на то, что она означала отказ от многих вещей, в которых я раньше верил, и даже, возможно, мою собственную смерть. Я обсуждал эти планы с Прендиком, но он сейчас был занят работой в театре хирургии и днём, и ночью, и, когда он слишком уставший возвращался во Фруктовый Сад, у него не было сил выслушивать мои неумные схемы, которые я выдумывал во время его отсутствия. Его тайная работа, о которой он не мог никому рассказывать, слишком обессиливала его. Она осуществлялась с ещё большим упорством, чем до изнасилования Марины. Но когда он был дома, я приставал к нему.

Однажды очень категорично он сказал мне: «Заткнись».

– Если мы потерпим неудачу, – заявил он, – я очень боюсь того, что случится с нашими семьями – с Мариной и Мелантой. Ты совсем не думаешь об этом, правда?

Но идея мести не оставляла меня. И только когда Марина начала поправляться и узнала о том, что я замышляю, она помогла мне забыть эти замыслы.

– Марк-Крайер, – сказала она, – думай о том, как прожить свою собственную жизнь. Ты удивительно хороший человек – один из немногих в Принесённом Ветром.

– Это слишком сентиментальное утверждение.

– Но оно справедливое. Теперь же ты хочешь вести себя так, как вёл бóльшую часть своей жизни до этого.

– Я хочу того, что является правильным в данной ситуации.

– Не является правильным забирать чужую жизнь, которая не была утрачена. Я жива, Марк-Крайер и я с тобой.

И потому я не стал ничего делать. Получив урок морали эпохи после Холокоста II (которой Безмятежный явно не подчинялся), я поцеловал Марину и только нежно заботился о ней во время её долгого выздоровления, достигнув странного внутреннего покоя и даже написав две главы поэмы, которую я назвал «Архипелаги». То, что я ничего не предпринимал по поводу Безмятежного, как убеждала меня Марина, была подтверждением того нравственного закона, который делал нас теми, кем мы были.

Прошло три месяца, и мы обнаружили, что Марина беременна.

Моё собственное бесплодие задевало меня, была жуткая досада на невозможность зародить семя. Но мной управляла философия, и я поборол и свою досаду, и зарождающуюся ярость самовнушёнными дозами успокоения. Я видел, что Марина хочет ребёнка. Но я не говорил ей, что никогда не смогу полюбить его. Как я мог ей это сказать? Мы решили жить как разумные человеческие существа, мы не должны искать возможностей для мести, мы пришли к согласию и любви. Мой внутренний покой испарился, но я вынужден был скрывать это, потому что счастье Марины зависело от мысли, что и я счастлив. К сожалению, так и было. Так было всегда. Однако дипломат уже в самом начале своей карьеры учиться играть роли, и вот впервые с момента нашей свадьбы я играл роль для Марины. Но боже мой, как моя стерильность задевала меня, как эта жалящая досада терзала!

Я играл свою роль отлично. Только один намёк на свои истинные чувства оставил я Марине – это был факт того, что я не закончил свою поэму Архипелаги. Эту неудачу я объяснял волнением – слишком много было других дел. Мать нервничает, а дочь слишком спокойна, и Марина поверила мне.