— Снова в Гватемалу, работать в клинике детских служб в высокогорье, — ответил он. Он взял иглу, затем поправил мою руку на свернутом полотенце. — Так, Энджел, — произнёс он спокойно и, к моему непрекращающемуся удивлению, мягко. — Сделай глубокий вдох и выдохни.

Я послушалась, заворожённая и чуточку выбитая из колеи этой совершенно чуждой для меня стороной его личности. Затем я наблюдала, как он с отточенной ловкостью сделал первый стежок и завязал узел. Было видно, что он проделывал это уже несколько тысяч раз.

Аллен поднял на меня взгляд, и в уголках его рта пролегла лёгкая складка.

— Блин, Энджел, ты даже не поморщилась.

Пиздец.

— Ой, ну, я просто смотрела, как ты это делаешь, и, э-э, типа забыла, что вообще-то должно быть больно. — Я выдавила слабый смешок, который даже мне самой показался фальшивым.

Он поджал губы, затем снова перевёл внимание на мою руку и начал делать второй стежок.

— Обычно, когда смотришь, становится только хуже.

— Наверное, работа в морге приучила меня ко всякой кровище. — Я пожала плечами. — Кажется, что не так страшно, когда видишь и понимаешь, что происходит.

Он завязал нить.

— На самом деле я такой же. Лучше уж я буду видеть, что на меня несётся, чем получу сюрприз. — Он слегка повернул мою руку. — Думаю, тут можно обойтись всего четырьмя швами, — констатировал он. — С этого края порез совсем поверхностный.

— Ладно, отлично. Спасибо, — сказала я. — Наверное, хорошо, что скальпель был очень острым. В смысле, я его почти и не почувствовала. — Я поморщилась, когда он делал следующий стежок, но когда его лоб нахмурился сильнее, я заподозрила, что сделала это на долю секунды позже, чем нужно.

— У тебя вообще часто бывает онемение в руках? — спросил он, завязывая последний узел. — Или снижение чувствительности к прикосновениям?

Двойной пиздец.

— Нет. Вообще нет! — бодро ответила я. Я подняла правую руку и пошевелила пальцами. — Всё зашибись!

Аллен перерезал шовную нить и отложил иглу в сторону.

— Даже острый скальпель причиняет адскую боль. Я знаю, о чём говорю.

И как, блядь, мне прикажете это правдоподобно объяснить?

— Ну, я ломала эту руку, когда мне было двенадцать, — соврала я. — Может, там нерв повредился или типа того.

Он пожал руками, снова очистил область вокруг раны, а затем заклеил зашитый порез марлевой повязкой.

— Возможно. Но болевой порог у тебя определённо не как у нормальных людей.

— Или просто привыкла, — ляпнула я прежде, чем успела прикусить язык.

— Привыкла к тому, что тебя режут? — спросил он, хмурясь ещё сильнее.

— Нет, эм… привыкла к боли. — Я замялась, а затем выдавила натянутую и невесёлую улыбку. — Мать любила меня поколачивать. Из-за неё я руку тогда и сломала, — объяснила я, параллельно гадая, какого хуя я вообще перед ним изливаюсь. — За это её и упрятали за решётку.

И там она сдохла, подумала я. Покончила с собой на моё шестнадцатилетие. К счастью, мне хватило самообладания, чтобы не делиться этой прелестной деталью семейной хроники.

Но он никак не прокомментировал моё маленькое откровение. Он упаковал набор для швов, выбросил иглу в контейнер для утилизации острых предметов, стянул перчатки и швырнул их в бак для биоотходов.

— Всё готово, — сухо бросил он мне, и его голос прозвучал почти грубо после недавней мягкости. — Проверю через пару дней, но проблем возникнуть не должно. Держи рану в чистоте.

— Ладно, — ответила я. Старый Аллен вернулся. — Спасибо, что избавил от поездки в больницу.

— Не заводи привычку, — отрезал он и вышел из комнаты, даже не оглянувшись.

Я посидела в тишине ещё пару минут. Какого черта я вообще рассказала ему про мать и её побои? Из-за того, что он короткое время побыл со мной почти милым? Отлично. Он отнёсся ко мне как к нормальному человеку, так что я, конечно же, обязана была сделать так, чтобы он понял — я совсем не нормальная.

Глубоко вздохнув, я поднялась и вернулась в секционный зал. Натянув перчатки прямо поверх марлевой повязки, я закончила подготовку ко вскрытию.

Доктор Леблан вернулся как раз в тот момент, когда я перекладывала тело Бренды Барнс на стол. Я скрыла улыбку, заметив, что он шёл намеренно громко и шумно.

— Всё прошло нормально? — спросил он.

— Да отлично, — бодро отозвалась я. — Собрали меня обратно.

He скосил глаза на мою руку.

— Не беспокоит? Мы можем отложить всё до утра, или я могу позвать кого-нибудь другого на помощь, если очень больно.

— Ой, нет, я в порядке, — заверила я его. — Аллен обошёлся всего четырьмя швами. Почти и не ноет.

Доктор Леблан одобрительно кивнул:

— Он умеет. Я знаю, что у вас есть разногласия, но всё что угодно лучше, чем торчать в приёмном покое из-за такого пустякового пореза.