Теперь, по крайней мере в деле об убийстве, о ней пришлось забыть. Рэймонд дважды разговаривал с судьей Шьям и чувствовал себя с ней уверенно. Ее тоже беспокоили огласка и избыток прессы. Она предложила отобрать присяжных за неделю до официально объявленной даты начала процесса — двадцать третьего мая. Секретарь суда мог тихо вызвать человек пятьдесят кандидатов в пустой зал, а адвокаты — расспросить их о возможном участии в жюри. Если не хватит, вызвать еще пятьдесят. Если удастся не дать прессе узнать об этом, большинство кандидатов ничего не будет знать о деле. А если ждать до понедельника, двадцать третьего мая, здание суда превратится в цирк, и потенциальным присяжным придется пробираться сквозь толпу уже на входе. К тому времени история окажется на первых полосах. Найти неосведомленное и беспристрастное жюри станет почти невозможно.

Судья Шьям все больше увлекалась собственной идеей. Адвокаты тоже решили, что она должна сработать. Раньше ей не приходилось отбирать присяжных до официального начала процесса, но ни одно процессуальное правило этого не запрещало. Ей понравилась и мысль о судебном запрете публичных комментариев для адвокатов и свидетелей. Рэймонд, судебный адвокат, обожавший видеть свое имя в газетах, согласился без колебаний. Пообещал не говорить о процессе ни слова и заставить молчать Саймона.

Сам Саймон вообще не собирался показываться за пределами зала суда.

После множества поздних совещаний они постепенно собрали стратегию защиты — смелую и рискованную. Прямых доказательств против Саймона не было: никто не видел, как он покупал таллий, и ничто не связывало его с приобретением яда. Никто не видел, как он пропитывал им имбирные печенья или давал их Элеанор Барнетт. Косвенные улики, несомненно, заставляли многое в его поступках выглядеть подозрительно, но сами по себе для приговора были недостаточны. Обвинению придется убеждать присяжных в его виновности с помощью косвенных доказательств.

Рэймонд нажал на знакомого, у которого был знакомый патологоанатом, и тот согласился изучить материалы вскрытия всего за тысячу долларов — по сильно сниженной цене. Доктор Брок, судебно-медицинский эксперт штата, проводившая вскрытие, обладала впечатляющими квалификацией и опытом и должна была выглядеть убедительным свидетелем Содружества. То же самое относилось к судебному токсикологу. Чтобы атаковать обоих, пришлось бы найти других специалистов с безупречными регалиями, готовых свидетельствовать в суде. И стоили бы они целое состояние.

Знакомый Рэймонда согласился с выводами вскрытия.

Так зачем вообще спорить? Зачем нападать на экспертов? Разумнее было признать почти все. Признать, что Элеанор умерла от отравления таллием. Признать, что Саймон покупал имбирные печенья в Tan Lu’s, куда трижды водил ее обедать. Признать, что ей нравилась тамошняя еда, как и ему. Признать, что Матильда трижды навещала Элеанор в больнице и два раза приносила имбирные печенья и другие гостинцы. Признать завещание. Признать доверенность. Признать соглашение о гонораре. Признать все, что было правдой и не вызывало сомнений.

Но яростно отрицать одно: Саймон не травил печенье. Кто-то это сделал, очевидно. Только не он.

Кто же? Это проблема полиции и прокуратуры, не Саймона. Он не обязан раскрывать преступление.

Единственная его обязанность — спасти собственную шкуру.

ГЛАВА 43

Понедельник, 23 мая.

Когда электронные часы пискнули в пять утра, Саймон уже не спал и смотрел на них.

Ужасно начинать день, точно зная, что он станет одним из худших в твоей жизни. Еще хуже было понимать, что завтра, вероятно, окажется еще страшнее, а потом все покатится только вниз. Ему требовался крепкий кофе, но в дешевой гостиничной «люкс-комнате», которую он снял на следующие пять дней, кофе не было. После двух ночей здесь он с теплотой вспоминал городскую тюрьму Бракстона.

Пожалуй, единственным светлым моментом оставалась ясная голова: ни тумана, ни тупой боли. Если Рэймонд мог отказаться от выпивки на время процесса, клиент тоже мог. Саймон позволил себе пять минут смотреть в темный потолок и слушать рокот дизелей восемнадцатиколесных фур, обгонявших друг друга на одном из бесконечных шестиполосных шоссе Тайд-Уотера. До рассвета оставался час, но движение уже гудело. Где он и как здесь оказался? Этот вопрос мучил его многие месяцы, и, приложив усилие, он почти мог выстроить связный рассказ. На куда более важный вопрос — куда он теперь идет? — ответа не было. Только страх.