Она не могла дышать. Вот оно — чудо. Иисус, превращающий пять хлебов и две рыбы в неиссякаемый запас еды. Все специальности, которые Элис обдумывала, — математика, физика, медицина, история — отпали и показались бессмысленными. Зачем изучать неизменные истины, если истина только что ушла со сцены? Тогда Элис впервые испытала это чувство. Потом испытывала каждый раз. Благоговейный восторг, от которого ёкало под ложечкой, чудесное ликование ребёнка в цирке, увидевшего, как исчезает кролик. За все годы учёбы это чувство никуда не делось. Казалось, мир устроен так — а он вдруг оказывался иным. Одно могло стать нулём. Одно могло стать двумя. Миг — и факта больше не существовало. Если мир однажды стал для тебя текучим, сколько ещё раз ты сумеешь заставить его плясать под свою дудку?

Все остальные жили в застывшем мире. Они просто принимали навязанные им правила. Их занимало лишь перечисление собственных ограничений; они двигались, словно в камне. Но маги жили в воздухе, танцуя на зыбкой лестнице идей, и знание, что стоит миру наскучить — можно щёлкнуть пальцами и снова уйти в свободное падение, дарило нескончаемое упоение.

Нужно было всего лишь солгать — и вопреки всем свидетельствам поверить, что любые правила можно отменить. Удерживать в голове вывод и одной только силой воли верить, что всё остальное ошибочно. Видеть мир таким, каким он не был.

По мере обучения Элис научилась этому очень хорошо. Как и все искусные маги. Чтобы преуспеть в их области, требовалась могучая, целеустремлённая способность обманывать себя. Элис умела опрокинуть свой мир и из ничего соорудить опоры для веры. Она верила, что конечное никогда не иссякнет, что время может замкнуться само на себя, что любое повреждение поддаётся исправлению. Верила, что академическая среда — меритократия, а усердный труд сам по себе приносит награду. Что кафедральные дрязги тебя не коснутся, если молча сидеть и не жаловаться. Что профессора срываются на тебе, унижают и используют тебя только потому, что им не всё равно. И вопреки всё более многочисленным доказательствам обратного верила: с ней всё хорошо, всё вообще хорошо, помощь ей не нужна, достаточно стиснуть зубы и идти дальше.

Она верила изо всех сил — с тем же исступлением, какое требовалось, чтобы куча песка никогда не иссякала. Другого выбора не было. Без этой тренировки не получилось бы ничего из того, что последовало дальше.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Ад простирался во все стороны. Элис и Питер шли рядом по настолько мелкому, шелковистому песку, что следов почти не оставалось. Более того, песок будто нарочно их стирал. Элис оглянулась: сначала отпечатки ног превращались в неразличимые контуры, ещё три шага — она посмотрела снова — и не оставалось ничего. Ландшафт Ада, похоже, противился любым изменениям. Куда ни посмотри, Элис не видела ориентиров: ни холмов, ни берегов, ни зловещих туч. Она старалась не тревожиться. В книгах говорилось, что Ад — пространство непостоянное и изменчивое. Его ориентиры не закреплены, а существуют на уровне понятий. Что это означает, Элис толком не знала, но, следуя научной традиции, истолковала так: Ад открывается тебе в том порядке, какой выберет сам.

Пока что Ад выбрал череду песчаных дюн.

Элис тосковала по солнечному свету. Глаза уже привыкли к полумраку, хотя и ныли от постоянного прищура. Она потёрла виски, надеясь со временем свыкнуться с вечными сумерками.

Примерно через двадцать минут они прошли под мостом. Сначала услышали его, а не увидели: сверху доносился говор, почти знакомые Элис голоса. Она подняла голову и увидела в небе зеркальное отражение Кембриджа — кампус вверх тормашками, дрожащий и полупрозрачный, словно изображение, передаваемое по кабелю с помехами. Джизус-Грин, Сидни-стрит и узкие извилистые переулки между Сент-Джонсом и Тринити-колледжем. Аспиранты на велосипедах лавировали между машинами. Маленькие чёрные фигурки быстрыми группками перебегали от одного здания к другому. Студенты — милые создания, новенькие, в ещё не разгладившихся чёрных мантиях, хлопавших у пяток.

Значит, это и был Смотровой павильон. Элис читала о нём: сперва в «Букваре унитарного Ада» Пенхалигона, а затем нашла подтверждение в большинстве древнекитайских источников. Перед ними лежал мост, который пересекали все души, прежде чем навсегда уйти в Преисподнюю; пограничная точка между мирами живых и мёртвых, откуда каждая сторона могла едва различить другую.

И тут Элис кое-что пришло в голову. Она прищурилась. Да — если устремить сознание наружу, можно было приблизить отражённый Кембридж и проникнуть в аспирантскую лабораторию № 7, где по-прежнему оставалась их с Питером пентаграмма: надписи смазаны, местами выпотрошены ветрами, дувшими с границы миров. Две коллеги, Белинда и Мишель, благоговейно стояли у двери, оглядывались и медленно складывали воедино случившееся.

Элис не стала заметать следы. Совсем наоборот: оставила в кабинете записку, где сообщала, что отправилась в Ад за душой профессора Граймса, что никто не должен идти следом, ибо опасность слишком велика, и что, если через четырнадцать дней она не вернётся, её угловой кабинет можно передать кому-нибудь из первокурсников. Дверь лаборатории тоже осталась незапертой. Элис хотела, чтобы все знали, куда она ушла, — хотя бы затем, чтобы после её триумфального возвращения с профессором Граймсом на руках никто не усомнился в успехе.