В конце концов, изнеможение на грани обморока было состоянием по умолчанию. Считалось, что с помощью крепкого кофе и лембаса нужно просто ползти дальше, пока не сдашь всё в срок и не сможешь без последствий впасть в кому на неопределённое время. Так Элис провела почти всю аспирантуру, и ничего ужасного не случилось.

Но в тот день она ещё и злилась — была обижена, растеряна и так переполнена мутной смесью раздражения и ярости, что вздрагивала от одного звука голоса профессора Граймса. Уже само ощущение его физической близости — он двигался рядом, она стояла на коленях в его тени — мешало дышать. Когда их глаза на краткий миг встречались, её дыхание замирало и ей хотелось умереть.

В таких условиях было очень трудно сосредоточиться.

Поэтому, рисуя пентаграммы, Элис не замкнула необходимые петли. А в пентаграммах замыкать необходимые петли было крайне важно. Произнесённое заклинание пробуждало живомёртвую энергию меловой пыли, и если эту энергию как следует не заключить в ограниченном пространстве, она производила взрывной эффект. К катастрофе могла привести даже самая крошечная щель. Более того, чем меньше щель, тем хуже: вся энергия сосредоточивалась в одной точке, и последствия оказывались чудовищными. Поэтому каждый, кто чертил пентаграмму, проводил так называемую Муравьиную проверку: вёл кончиком карандаша от одной точки надписи по всему контуру, убеждаясь, что муравей, идущий по линии, завершил бы путь.

Элис Муравьиную проверку не провела.

По существу, она не потрудилась удостовериться, что тело профессора Граймса останется целым.

Такая ошибка могла положить конец карьере. И положила бы, если бы кто-нибудь увидел имя Элис в лабораторном журнале или имел официальные сведения, что она вообще помогала. Началось бы расследование. Её вызвали бы на заседание комиссии и заставили до последней мелочи перечислить каждую ошибку, а затем решали бы, тянет ли случившееся на непредумышленное убийство или всего лишь на создание угрозы по неосторожности. Элис лишили бы стипендии, вышвырнули из аспирантуры, допросили в Королевской академии и запретили учиться магии или практиковать её в любом заведении мира — даже в сомнительных зарубежных конторах без аккредитации. И всё это — если бы она не угодила в тюрьму.

Однако профессор Граймс обычно не упоминал аспирантов в описаниях своих экспериментов. Негласное требование программы состояло в том, что они не должны были помогать с его исследованиями в ущерб собственным. Поэтому официально в день происшествия в комнате, кроме профессора Граймса, никого не было. Никто больше не видел, как в пентаграмму ворвались воющие ветры, вырванные из бесконечных измерений. Как глаза профессора Граймса вытянулись из орбит и лопнули, словно виноградины; как кишки размотались вокруг тела, точно скакалка, и легли крест-накрест, будто ножки ребёнка, севшего по-турецки; как рот искривился в беззвучном крике. Никто не видел, как тело профессора перевернулось вниз головой и совершило семь кошмарных оборотов, обнажённые органы колыхались, а затем всё разлетелось в разные стороны, забрызгав каждую поверхность кровью, костями и требухой. Никто не видел мозг на доске и кусок челюсти с зубами, шлёпнувшийся в чашку послеобеденного дарджилинга.

Никто не видел и того, как Элис разделась догола под лабораторным душем, отмылась, бросила одежду в мусоросжигатель и выскользнула через заднюю дверь, переодевшись в вещи из сумки, которую всегда держала в лаборатории на случай ночёвки. Никто не видел, как ранним утром она бежала через весь кампус к себе в колледж, где снова разделась и встала под душ, а потом попеременно блевала и рыдала, пока не уснула.

Никто ничего не знал о смерти профессора Граймса, пока на следующее утро не закричал уборщик.

К тому времени кровь и куски плоти испортили пентаграмму, а меловые линии были измазаны кровавым месивом, так что никто не мог понять, что именно пошло не так. Часть профессора Граймса, позднее опознанная как печень, к счастью, приземлилась ровно на тот участок внешнего круга, где Элис схалтурила. Оставалось лишь заключить, что произошёл страшный несчастный случай — из тех, что рано или поздно выпадают на долю самого дерзкого мыслителя эпохи, — и на этом прекратить расследование.