— Почему нет? — Питер вскинул руки. — Для мелких грехов он, по-твоему, слишком хорош. Но и в то, что он совершил нечто по-настоящему дурное, ты не веришь. Так что же тогда, Ло? Какая степень приемлемой порочности будет для милого Граймса в самый раз — ни больше ни меньше? Куда он, по-твоему, угодил?

Элис почувствовала, что на неё нападают, причём без всякой причины.

— Не знаю, — сказала она и возненавидела свой жалкий голос.

Вопрос пугал. Она не хотела открывать эти шлюзы. За ними лежал запутанный, пропитанный виной клубок, который ей было не распутать. Воспоминания напирали, всё грозя прорваться, но Элис так хорошо научилась держать створки закрытыми, уводить мысли в сторону, нащупывать опору под ногами. Лучше оставить всё под замком. Лучше относиться ко всему исключительно как к эксперименту и действовать методично. Возможен любой исход. Никаких предубеждений.

— Мы не можем этого знать. Поэтому и должны искать по порядку.

Питер, должно быть, заметил, как она съёжилась, и выражение его лица смягчилось.

— Я понимаю. Просто… просто боюсь, что мы будем идти вечно.

— Тени ведь как-то перемещаются, — рассудила Элис.

— Да, но у них на это целая вечность, поэтому им всё равно.

— Но на дороге мы никого не встретили.

— И что?

— Если до следующего круга далеко, мы должны были их увидеть, — рассуждала Элис. — Если близко, значит, они уже внутри. Здесь мы никого не встретили, следовательно, вероятнее всего, они уже внутри.

Питер обдумал её слова.

— Логично.

— Спасибо.

— Значит, просто идём дальше?

— Другого варианта я не вижу, — сказала Элис. — А ты?

И они снова двинулись один за другим к зданию, которое, вероятно — хотя и не наверняка, — всё-таки увеличивалось.

Как ни странно, эта бесконечная прогулка не была неприятной. Элис даже радовалась передышке. Они могли бы сойти за викторианскую пару, отправившуюся к морю подышать свежим воздухом. Плеск и рокот Леты были куда приятнее ноющего гула Гордыни; стоило закрыть глаза, и Элис могла вообразить, как этот плеск накатывает на воспоминания, смывает их, оставляя после себя безупречно чистую доску. Она знала, что всё работает не так. И всё же ей было спокойнее, чем за очень долгое время: голова освободилась от мыслей, в сознании воцарилась благословенная тишина. Элис чувствовала, что снова может дышать.

Где-то около половины первого она услышала щёлканье.

Впоследствии Элис начала бояться этого звука. Предупреждение всегда начиналось едва слышным шорохом — таким тихим, что казалось или хотелось верить, будто он тебе почудился, — но нарастало, пока его уже нельзя было игнорировать. Позже Элис узнала, что шорох неизменно превращался в щёлканье; вскоре отдельные звуки различались настолько отчётливо, что ухо понимало: щёлкает не что-то одно, а сразу с десяток вещей, непрерывно и с эхом, так что не разобрать, откуда они приближаются. А когда удавалось различить каждый звук — стук позвонков, трение большеберцовых и малоберцовых костей в суставах, — было уже поздно.

— Ты это слышишь? — Элис остановилась.

— Что именно?

— Будто что-то трещит. Или щёлкает. Послушай.

— Может, это просто река, — сказал Питер. — Там чего только не бурлит.

— Да, наверное…

Но Элис не могла отделаться от ощущения, что что-то не так. То и дело ей мерещился звук за спиной. Шаг. Шорох песка. Однако всякий раз, оборачиваясь, она ничего не видела. Лишь кожа на шее покалывала от уверенности: за ней кто-то крадётся.

— Ты что-то видишь? — спросил Питер, когда она обернулась в третий раз.

— Хотелось бы, — ответила Элис. — Иначе я действительно схожу с ума… О! — Она указала на верх берега. — Там… смотри…

Из-за холма показалась процессия из трёх маленьких зверей. Уродливые, скрюченные создания; пустые глазницы почему-то казались выразительнее глаз, которые должны были в них находиться. Щёлкая и клацая, они рыскали по песку, виляли хвостами, принюхивались. Собаки, лисы или волки — понять было невозможно.

Поначалу Элис решила, что это просто истощённые животные — бедняги забрели не в тот тоннель и оказались заперты в Аду. По словам исследователей, такое иногда случалось. Все границы проницаемы. Кошки переходили их намеренно, другие существа — по ошибке, а затем терялись и умирали. Но когда твари подошли ближе, Элис увидела: мышц на них не было, кожи — тоже. Вместо глаз — полые глазницы. Ни клочка плоти, лишь чистая белая кость, яркая, как алебастр, удерживаемая неведомой силой.

— Поразительно, — прошептал Питер. — Знаешь, кто это?

— Нет. А ты?

— Я читал о Цербере. — Питер выглядел далеко не таким испуганным, как Элис. — И буддийские стражи иногда принимают собачий облик. Но кости… Не знаю. Они ведь даже милые, правда?

— Это мел! — воскликнула Элис. — Посмотри на суставы.