— Но предположим, — настаивала Тень, первой выдвинувшая возражение. — Предположим, двое грабителей стреляют друг в друга и оба одновременно жертвы и преступники, так что морального превосходства нет ни у кого. Кто тогда читает? Чьё прощение имеет значение? Кому решать?

Поднялся гвалт: Тени наперебой рассуждали о моральной ответственности, прощении и о том, можно ли считать человека потерпевшим, если первым дурно поступил он сам. Во дворе эту тему обсуждали явно не впервые; спор был неоднозначным и раскалывал обитателей на лагеря, однако звучал настолько знакомо, что все стороны давным-давно отрепетировали свои позиции. Кто-то крикнул об Иисусе и безусловной любви, и весь форум простонал.

Сдавший диссертацию мужчина одиноко сгорбился у стены с несчастным видом. Время от времени он проводил пальцем по ручке ящика, словно мог заставить его ответить силой воли.

— Идём. — Градус повёл Элис к выходу на противоположной стороне двора. — Сначала заглянем на Писательский базар. Потом в мастерские.

ЭЛИС ПРЕДПОЛАГАЛА, ЧТО ПОД «ПИСАТЕЛЬСКИМ БАЗАРОМ» Градус подразумевал базар в том же смысле, что и Harper’s Bazaar, — то есть метафорический рынок идей. Она ожидала конференцию или, возможно, полку печатных журналов. Но никак не настоящий, сказочно-восточный базар: хаотичное торжище, бесконечные ряды лавок, где торговцы зазывали покупателей, а Тени сновали между прилавками, покупая и обменивая товары. После бескрайней тишины пустыни всё это ошеломляло, и Элис едва не споткнулась о Тень, сидевшую на корточках у ворот. Тень вскрикнула и повалилась назад, опрокинув стопки пожелтевшей бумаги.

— Простите, — выдохнула Элис. — Я вас не заметила…

Тень пробормотала что-то неразборчивое. Впрочем, обращалась она, похоже, не к Элис. Она яростно шептала листу бумаги, который сжимала в руках. Тут Элис поняла: Тень черепашьим шагом читает вслух каждую страницу, то и дело останавливаясь и бормоча вопросы о предложных оборотах и объектных местоимениях. Рядом лежал экземпляр «Элементов стиля» Странка и Уайта — эту книгу Элис не видела с начальной школы.

— С ней всё хорошо, — сказал Градус, увлекая Элис дальше. — Она просто вычитывает текст.

— Вычитывает?

— Многие Тени уверены, что могут провалиться из-за малейшей орфографической ошибки. Они десятилетиями прочёсывают рукописи, прежде чем решаются их сдать.

Элис вспомнила профессора Граймса: его глаза так быстро скользили по студенческим работам, что порой она сомневалась, замечает ли он вообще их содержание.

— Судьям есть до этого дело?

— Никто не знает, — сказал Градус. — Они никогда не объясняют, почему отклоняют диссертации. Нам остаётся лишь по мере сил подстраховываться со всех сторон.

Позади них Тень завывала и колотила себя по виску.

— Дура! — кричала она. — Дура, дура! После каждой точки нужно ставить два пробела! Ох, теперь придётся переделывать всё!

Следующую лавку целиком заполняли пирамиды подержанных книг. Собрание было огромным. Библиотека Элспет рядом с ним казалась жалкой. Все книги были в той или иной степени потрёпаны и покрыты пятнами. У одних не хватало обложек; у других — целых кусков из середины; некоторые, похоже, выловили со дна реки, высушили и кропотливо переплели заново иглой и нитью. И всё же они заманчиво выглядели и пахли, потому что у любой книги, как у вина, есть читательский аромат, который созревает с возрастом; поэтому в книжных магазинах и библиотеках так хорошо пахнет. Пальцы Элис зудели от знакомого желания полистать тома. Заметив её интерес, торговец оживился. Проплыл сквозь груды книг и остановился прямо перед нею.

— Де Квинси? — Он поднял два тома, толстый и тонкий. — Де Сад?

— Сегодня ничего, спасибо, — ответил Градус.

— Уверены? Де Сад очень занятный. Не для раскаяния, так хоть для возбуждения.

Проходя мимо, Градус поднял руку.

— Нам ничего не нужно.

— Тогда Руссо, — позвал торговец. — Вам понравится.

— Что он имеет в виду? — спросила Элис.

— Он продаёт исповедальные тексты, — объяснил Градус. — Святой Августин, святой Патрик и так далее. Многие здесь считают их образцом.

— То есть читают ради вдохновения?

— Разумеется. Или чтобы списывать. Люди любят переписывать лучшие куски: про души, рассечённые надвое, про огонь вины, сжигающий тебя изнутри, бла-бла-бла.

— Или про божественное спасение, — крикнул торговец. — Только что поступил новый перевод «Преступления и наказания», совершенно новый экземпляр в безупречном состоянии, откопан в дербиширской гробнице…

— Нет, спасибо. — Градус ускорил шаг.

— И это срабатывает? — Элис поспешила за ним. — Если списывать чужие исповеди?

— О, никогда. Они всегда понимают, когда работа не оригинальная. К плагиату здесь относятся весьма серьёзно — почему-то все об этом забывают. Недавно кое-кто переписал два предложения из «Исповеди англичанина, употреблявшего опиум», и ему запретили прикасаться к бумаге на пятьдесят лет.

— Надо же, — пробормотала Элис. — Кто станет сдавать чужую работу в самом Аду?