— Тот, кто здесь главный. Фурии. Сам владыка Яма. Кто знает? Я, заметь, ещё ни разу не видел, чтобы их кто-нибудь читал, но редкая диссертация проходит проверку. Говорят, нужно писать, пока не создашь лучшую свою работу, а когда создашь — корабли приплывут и перевезут тебя через Лету.

— И зачем они нужны?

— Для развлечения, полагаю. Лично я с удовольствием читаю чужие черновики. На днях мне попалась целая стопка с подзаголовком «Моя Лолита». Вот это было по-настоящему весело!

— Я имею в виду: какой должна быть хорошая диссертация?

— Да хрен его знает. В этом ведь и состоит загадка, разве нет?

Элис не понимала, намеренно ли он паясничает или действительно не знает.

— Значит, так вас наказывают? Вы не выйдете, пока досконально не осознаете собственное преступление?

— Некоторые так думают.

— Тогда как получить зачёт?

Градус замялся. Помолчав, ответил:

— Точно известно лишь одно: говорят, нужно рассказать правду. Вот и всё.

— Рассказать правду так трудно?

— Должно быть. Я ещё не видел, чтобы кто-нибудь вышел.

— Наверное, они сходят с ума, — задумалась Элис. Она повидала немало студентов, писавших диссертации. В Кембридже требования к хорошей диссертации казались асимптотическими. Чем ближе к ним подходишь, тем очевиднее становится, что предела никогда не достигнуть. В конце концов всё решали ограничения времени: в назначенный срок сдаёшь работу — совершенную или нет. Но в Аду сроков не существовало. На ошибки отводилась вечность. — Наверное, это мучительно.

— Возможно, — сказал Градус. — Я не пытаюсь.

— Почему?

— Хватит вопросов, — сказал он. — По нашей сделке развлекать меня должна ты.

— Ох, ладно.

— А тот человек, которого ты ищешь? О чём его диссертация?

— А… ну, я не знаю. — Элис помолчала. Какой же из грехов профессора Граймса был самым страшным? Сосредоточившись, она не смогла придумать ничего, кроме самых расплывчатых определений, да и те казались неверными. Он воровал — но по веской причине. Был жесток — но с благой целью и к тем, кто это заслуживал. — У нас обоих были теории, но, по-моему, узнать наверняка невозможно.

Голос Градуса заострился — крючок нашёл, за что зацепиться.

— У вас обоих?

— Ох, — сказала Элис.

Градус замедлил шаг. Его дымчатое тело распушилось, словно довольный кот, усевшийся на задние лапы.

— Вот теперь интересно.

Её боль приводила его в восторг. Он всё потирал дымные ладони, как ребёнок, обрадованный сказке на ночь.

— А дальше? — без конца спрашивал он. — А дальше? А дальше?

Он напоминал ребёнка, требующего ещё сладостей и наслаждающегося каждой каплей живого чувства, которую удавалось из неё выжать. Элис рассказала ему о Небесной Ткачихе, но об Элспет говорила туманно; описала трясину Гнева и ловушку Эшера, часы с кукушкой, жертву Питера. Визг металла. Восторг Крипке.

— Погоди. — Градус остановился. Его аура изменилась. Равнодушная серая круговерть замерла, превратившись во что-то человеческое — холодок, хорошо знакомый Элис. Липкий холод страха. — За тобой охотятся Крипке?

— А ты почему боишься Крипке?

— Они чудовища, — сказал Градус. — Худшие твари, какие рыщут по этой земле.

— Но ты уже мёртв, ты… — Тут Элис вспомнила слова Элспет. Я видела, как Крипке убили душу. — Что ж. Полагаю, нам стоит прибавить шагу.

— Но теперь это захватывающе! — Градус развёл руки ладонями вверх. — Трагедия, история о мести, спасение, гонка со временем. Ускользнёшь ли ты от Крипке? Или они настигнут тебя прежде, чем ты завершишь дело павшего товарища?

— Наверное.

— Что значит наверное?

— Я говорю, звучит как неплохой сценарий. — Элис ужасно устала. — Наверное, ему и последую.

— Что значит, ты ему последуешь? — Каким-то образом Элис вывела Градуса из себя. Его пальто хлестало их обоих по щиколоткам, словно он хотел окружить её вихрем своего раздражения. — Тебе разве не больно? — потребовал он ответа. — Ты разве не раздавлена?

— Ну конечно, Градус.

— Ты говоришь так, будто сама не знаешь, зачем здесь.

— В том-то и дело. — Его раздражение выматывало. Хотелось отмахнуться от него, как от мухи. — Я не знаю. Я просто устала.

— Но тебе вообще хоть что-нибудь небезразлично?

— Наверное, мне должно быть не всё равно.

Как объяснить ему это оцепенение? Дело не в том, что Элис было всё равно; ей слишком долго было не всё равно, и одна нить оборвалась. Сломалась какая-то основополагающая способность. Элис вышвырнуло из мира смыслов, чувств, привязанностей. Она больше не могла истекать кровью. В ней уже не осталось ни капли. Теперь у неё были только сценарии: их хватало, чтобы продолжать идти, но не чтобы сердце снова забилось.

— Но ты жива, — сказал Градус, словно это всё объясняло.

— Против собственной воли. Да.