Градус ничего не ответил. Элис шла и ждала, надеясь, что он сменит тему, но тот молчал. Она чувствовала: чем-то его расстроила, но чем именно — непонятно. Чувствительным Градус не казался. До сих пор их бессердечная пикировка была ей вполне удобна. Однажды Элис намекнула, что он Джек-потрошитель, а он только рассмеялся.

Но больше он вопросов не задавал. Всё оставшееся утро они шли молча. Раз или два он что-то пробормотал себе под нос, но Элис не разобрала слов. Чувствовала лишь его обиду — горькую враждебную волну, столь же внезапную, сколь и непонятную. А Элис, привыкшая умиротворять вспыльчивых мужчин, знала только, что теперь остаётся ждать наказания.

— ИТАК, — НАКОНЕЦ ЗАГОВОРИЛ ГРАДУС. — ВОТ он.

Последний час они поднимались на крутой каменистый холм. Элис почти сложилась пополам от усталости, уперев руки в колени. Взгляд редко отрывался от земли перед ногами. Теперь она подняла голову, выпрямилась и ахнула.

Внизу лежал город Дит. Он оказался куда прекраснее, чем Элис когда-либо представляла: сияющий белый замок в три кольца; внизу его оплетали извилистые протоки, бурлившие у самого основания. Чёрные волны с такой яростью разбивались о камень, кость и кирпич, что далёкий рёв доносился до вершины холма.

О Дите Элис прочла немало. Земля Проклятых. Град Скорби. В «Энеиде» Вергилия Дитом назывался весь Ад, а внутри него — крепость за тремя стенами, окружённая огненной рекой. У Данте Дит был лишь городом для шестого — девятого кругов Ада, огромной крепостью в земле, усеянной разбитыми гробницами. Другие утверждали, что Дит и Пандемониум — одно и то же, царство Люцифера и демонов. Говорили, что Дит — мерзкое, злое место, покинутое Богом.

Никто не подготовил её к красоте города.

Данте упоминал лишь, что город окружён высокими стенами. Не описывал, как эти стены зеркально повторяли священные места, которые презирали обитатели Дита; как архитектура города бросала Ватикану открытый вызов. Нет — по правде говоря, она посрамляла Ватикан. У Микеланджело и Рафаэля была всего одна жизнь, чтобы вознести хвалу своему Богу; у обитателей Дита — целые эоны. Дит воплощал предельное человеческое совершенство. Безупречный мрамор, балюстрады и купола, выложенные плиткой дворы в обрамлении колонн. Борхес писал, что город чудовищен — настолько, что сам факт его существования заражал прошлое и будущее и осквернял звёзды; но один ли город видели Элис и Борхес? Там, где он нашёл извращение, она видела чудо. Дит был плодом тысячелетних усилий, приютом, возведённым теми, кому нет спасения. Элис ясно видела, чем он пытался стать и чем не станет никогда. Но даже в этой коренной неполноте было нечто прекрасное, запредельное — свидетельство человеческой воли. Город Дит бросал вызов самой идее загробного мира. Кампус остался позади; перед ней стоял храм. Прокляните нас, — говорил он, — и мы заставим Ад сиять.

В голосе Градуса прозвучала странная нотка.

— Допустим, твой человек там.

По коже Элис пробежали мурашки.

— Там опасно?

— Едва ли, — сказал Градус. — Обитатели Дита тебе не угрожают. Сама увидишь. Это грешники особого рода.

— В каком смысле? Кто там?

— Предатели. Клятвопреступники. Те, кто дал обещание и не сдержал его.

Ответ её разочаровал. Элис всегда считала, что Данте преувеличивал.

— Звучит не так уж страшно.

— Неужели?

— Ну, все нарушают обещания.

— Бывают обещания пустяковые, — согласился Градус. — А бывают обеты. Обещания, в которых говорится: Вот что ты для меня значишь, вот что я тебе должен. Такие, какие муж даёт жене. Родитель — ребёнку. Учитель — ученику.

По спине Элис пробежал холодок.

Глядя на Дит, она чувствовала, будто к груди прижали осколок льда. Красота приобрела злобный блеск. Элис ощутила таившийся внутри грех — едкую, злую сущность; силу, отравлявшую узы, обращавшую друга против друга, родича против родича. Это чувство можно было назвать лишь поруганием — самой острой, самой жестокой болью, пронзавшей потаённую глубину, в которой она чувствовала себя безопаснее всего.

— Так что ты сделал, Градус? — спросила она. — Кого предал?

Какая-то часть Элис хотела ему отомстить, хотя за что именно — она не знала. За молчание? За внезапную холодность? Рядом с ним Элис чувствовала себя осуждённой, пристыженной, и теперь, когда он снова заговорил, захотелось сделать ему больно. В конце концов, в собственных вопросах он был так бессердечен — теперь она могла ответить тем же.

— Ты этого не спрашивала, — сказал Градус.

— Теперь спрашиваю. Что ты сделал? Почему не пишешь?

— Никогда об этом не спрашивай.

Да ладно тебе, — едва не сказала она, но поняла, что он говорит всерьёз. На его лице не было и следа смеха.