— Много чего построили. Появилась огромная уродливая штуковина — башня Нэтвест. Торчит в небе, как здоровенный косяк.

— Музыка?

Элис вспомнила витрину музыкального магазина и перечислила все увиденные там названия.

— «Джудас Прист». «Суп Дрэгонс». «Айрон Мейден». «Токинг Хедс».

— Что это за музыка?

— Что-то вроде… инди-панка, рока и всего такого? Ну, противоположность Дасти Спрингфилд?

Понял ли Джон Градус эти названия, Элис не знала. Он спросил:

— Тебе они нравятся?

— Громковаты, — сказала она. — Но я вообще не люблю эксперименты. Мне нравятся только «Битлз». И Бах.

— Претенциозно, — сказал он. — Что ты ела в последний раз?

— Лембас.

— Нет, до него.

— А-а. — Элис порылась в памяти. — Э-э… чай и тост-сэндвич.

— С чем?

— С сыром. Кажется, чеддер.

— Подогретый?

— Нет, холодный. — В памяти возникла пластиковая обёртка, безликий логотип. Еда, залежавшаяся к вечеру в уже закрывавшемся колледжском буфете. — Он был невкусный.

— Холодный тост-сэндвич, — пробормотал он. — Всё время мира — и холодный, застывший тост-сэндвич.

Он жаждал осязаемого, материального. Возмущался, когда ему казалось, что в мире живых Элис тратила время зря. Больше всего раздражался из-за упущенных гастрономических возможностей. Он словно не мог понять, почему Элис не ела изысканные обеды из трёх блюд каждый день. Ответ «Я не хотела есть» для него был бессмыслицей. Пока Элис говорила, взгляд Градуса становился таким цепким и голодным, что порой ей делалось не по себе: казалось, он что-то из неё высасывает, хотя что именно, она не понимала. Похоже, жизненную силу. Возможно, когда они закончат, он почти оживёт, а она превратится в урчащую серую массу. Как ни тревожила её эта мысль, именно неприкрытая эксплуатация позволяла верить ему на слово. Всё и вправду могло быть так просто. Возможно, он действительно вёл её к воротам Дита.

По дороге Элис поглядывала на него сбоку, пытаясь разглядеть лицо своего проводника. Собственного Вергилия. Интересно, узнает ли она его, окажется ли его история одним из многочисленных слухов, преследовавших академический мир. Не он ли тот демонолог, который скормил новорождённую дочь Азазелю? Тот криптолог, который отправил студентов в Фейри без спасительной нити?

К сожалению, Градус прилагал к сохранению плотного облика куда меньше усилий, чем Элспет. Стоило Элис слишком пристально всмотреться в глаза или сложение, черты расплывались и перетекали одна в другую, словно не могли решить, какими были прежде. Как ни странно, яснее всего он представал, когда Элис видела его краем глаза и воображение само дорисовывало остальное. Мужчина с прямой спиной и в очках — из тех, кто носит портфель или предлагает зонтик под дождём. Совершенно незапоминающийся человек. Его видишь в поезде, университетской библиотеке или книжном магазине. Потом он уходит из твоей жизни, и ты забываешь о нём: подобные фигуры существуют лишь для того, чтобы заполнять фон твоего собственного, куда более яркого мира. Градус был человеком, начисто лишённым особенностей, и Элис подозревала, что он немало для этого потрудился.

Она пыталась поместить его хотя бы в определённое место или время — тогда можно было бы перебрать в памяти упоминания о каких-нибудь чудовищных преступлениях, скажем, в Йеле шестидесятых, — но Градус провёл в Преисподней так долго, что ничем не выдавал, откуда и из какой эпохи происходит. Иногда Элис чудились в его речи смутные скандинавские нотки; в остальном он обладал загадочным трансатлантическим выговором, который мог принадлежать и британцу, слишком долго прожившему среди американцев, и американцу, слишком долго прожившему в Англии. Откровенничать он не желал. Однажды Элис прямо спросила, откуда он, а в ответ услышала лишь:

— Хочу посмотреть, догадаешься ли.

Казалось, он даже наслаждался тем, что водит её за нос. То ссылался на Рузвельта и Черчилля, то намекал, будто лично знал Коперника.

Однажды Элис осенила догадка, и она быстро спросила, надеясь застать его врасплох:

— Джейкоб?

Профессор Граймс всегда любил свои маленькие проверки.

Но Джон Градус лишь задумчиво хмыкнул и спросил:

— Что это?

Нет, профессором Граймсом он быть не мог. Профессору Граймсу едва ли было столько дела до мира за дверями его кабинета. Он никогда не стал бы расспрашивать Элис о «Токинг Хедс». Мода менялась, профессор Граймс оставался прежним. Он жил в заоблачном замке. Значение имели лишь его идеи и то, как далеко они способны его унести.

ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ДЖОН ГРАДУС НЕ оставался в долгу, пока Элис не слишком расспрашивала о его личности. Об Аде он рассказывал охотно, пусть и не всегда сообщал что-нибудь полезное. Почти каждый его ответ порождал у неё миллион новых вопросов. Элис спросила, что это за тексты, а он объяснил:

— Диссертации, разумеется. Это должно быть очевидно.

— Диссертации о чём?

— О том, за что мы сюда попали.

— Их пишут все?

— Все обязаны.

— Кто их читает?