Она бегло прочла страницу из части «Моё воспитание». В глаза бросились несколько сносок, утверждавших, что семья автора была небогата, поэтому у него не осталось иного выбора, кроме как шататься по улицам и связаться с дурной компанией, вместо того чтобы расти и предаваться добродетельным увлечениям вроде игры на скрипке. Отец бил его и тем внушил ненависть ко всему миру. Мать закрывала глаза, сёстры издевались, немецкая няня часто отправляла спать без ужина — и это внушило ему лютую ненависть к другому полу.

Элис перелистнула к разделу «Часть третья — Моя прискорбная и неизбежная преступность».

Я не хотел совершать того, что совершил, — заявлял автор, после чего описывал своё жестокое преступление. Элис встретилось немало страдательных конструкций. Сердце моё было охвачено яростью. Рукой моей овладел нож.

Она позволила странице улететь и выхватила из воздуха другую. Та была написана иным почерком и посвящена многочисленным доводам в пользу того, что женщинам на самом деле нравится, когда их насилуют. Элис поймала ещё один лист. Убийство стариков — общественная необходимость, утверждалось там. Они истощают ресурсы, а кроме того, раздражают.

Значит, это труд не одного безумца. По какой-то причине Нижний Ад был полон авторов, оправдывавших свои грехи и, судя по всему, плодивших множество неудачных черновиков. Элис задумалась, для кого всё это написано, кто читает и какой божественный рецензент отказывает этим диссертациям в зачёте. Что этот читатель подумал бы о её оправданиях? И какие оправдания она вообще могла предложить?

ОНА ШЛА, ПОКА СОЛНЦЕ снова не скрылось, а потом села и разбила маленький лагерь. Откусила немного лембаса. У неё остался лишь кусочек длиной с указательный палец — восемь крохотных порций, которые можно растянуть на восемь дней. Элис пила из Неиссякаемой фляги большими глотками, пока не заболел живот: это было приятнее всего после настоящей сытости. Но сколько ни пей, язык всё равно оставался шершавым, как наждак. Зато в остальном тело стало восхитительно лёгким — знакомое чувство из лабораторных времён, из дней, когда она не ела, а потом намеренно продолжала голодать, просто чтобы выяснить, как долго сможет обходиться без пищи. Элис знала, что этой лёгкости доверять нельзя. За ней неизменно следовал обвал.

Как же ей хотелось найти хоть какое-нибудь укрытие. Башня осталась далеко позади, впереди лежало лишь открытое пространство. Не было даже валунов, возле которых можно свернуться. Оставалось накрыть голову курткой и спрятаться в страусиной логике: может быть, если она их не видит, то и они её не видят. Элис поджала ноги и обхватила голову руками.

Кто-то засопел у неё под боком. Она приоткрыла глаза.

Архимед осторожно укладывался клубком в её тени. Шкура была в шрамах, шерсть свалялась; засохшая струйка крови запеклась на морде. Элис несколько раз моргнула, надеясь, что присутствие кота ей не привиделось, но, сколько ни смотрела, он оставался на месте. Она протянула ладонь, чтобы погладить его по боку, однако замерла, когда Архимед отпрянул от прикосновения.

— Они и до тебя добрались?

Архимед мяукнул. Правый глаз, похоже, не открывался. Левый встретил взгляд Элис жёстким зелёным блеском.

— Зато ты, похоже, устроил им ад.

Архимед фыркнул.

— Во всяком случае, ты отделался лучше нас. — Она снова попыталась его погладить, но сначала убедилась, что кот видит её руку. На этот раз он позволил, прижав макушку к ладони. — Молодец.

Элис села и выудила из рюкзака немного лембаса. Кот неподвижно смотрел, как она выкладывает еду перед ним на обрывок обёртки.

— Давай, — сказала она.

Он вытянул шею и принялся понемногу откусывать.

— Я думала, кошки — облигатные хищники, — сказала Элис.

Архимед повилял задом — на кошачьем это, видимо, означало: делаю что хочу.

— Что случилось? — спросила Элис. — Где Элспет?

Архимед не ответил.

— Может, присмотрим друг за другом? — сказала Элис. — Будем дежурить и всё такое.

Архимед ничем не показал, что услышал.

— Пожалуйста, останься, — сказала Элис. — Я не… я не справлюсь одна.

Архимед вытянулся и положил голову между передними лапами. Задом он весьма некстати улёгся на рукоять её ножа. Затем закрыл правый глаз.

Как глупо, подумала Элис, просить помощи у кота.

Но всё же вид того, как поднимался и опускался свалявшийся, испачканный кровью бок, утешал. На каждом вдохе Архимед тихонько хрипел. Вся крохотная грудная клетка дрожала от усилия, но спать ему это не мешало. Похоже, бросать Элис он не торопился. Значит, жизнь внизу всё-таки продолжалась — прокладывала себе путь пинками, укусами и рычанием. Несокрушимая воля к жизни. Элис легла рядом с котом, обвила его телом, словно крепостной стеной, и задумалась, где отыскать такую волю в себе.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ