В их глазах не было зрачков — единый испепеляющий взор. Пока богини изучали Элис, она чувствовала чудовищный жар, куда сильнее, чем когда-либо под взглядом профессора Граймса. С неё словно содрали одежду, плоть и кости. Осталась лишь душа — дрожащая, нагая, неспособная утаить ни одной злой или эгоистичной мысли, когда-либо приходившей ей в голову. Это длилось целую вечность. Каждую мысль извлекали, подвешивали, переворачивали и тщательно рассматривали. От Элис остались лишь истины, в которые она прежде не вглядывалась. А по черепу раскатывался глубокий тройной голос, снова и снова требовавший ответа: Чьи клятвы ты нарушила?

Элис зажмурилась, но это не помогло: взгляд эриний всё так же выжигал её разум. Она чувствовала себя крохотной — ничтожной, смертной, жалкой. Будто за всю жизнь ей не пришло в голову ни одной собственной мысли. Словно на исповеди обнажила всё до конца, только рассказать было нечего — одна обычная человеческая грязь. Я гордилась, желала, алкала, гневалась…

ЧЬИ КЛЯТВЫ ТЫ НАРУШИЛА?

— Все, — выдохнула она. — Я не знаю…

— ЛЖЁШЬ, — сказали все три разом.

Жар усилился. Ад исчез, оставив белую плоскость, на которой Элис видела лишь движущиеся тени. Тело, вращавшееся вверх ногами. Петлю. Кучу. Вокруг лица плясало пламя. В ушах гремело, жар становился острее, Элис слышала хохот фурий, а жгучий вопрос повторялся, пока не выжег себя в её сознании:

Почему…

Почему…

Скажи нам…

Почему?

Но именно на это она и сама не могла ответить. Элис знала, что ошибалась, однако казалось, будто грехи совершил кто-то другой — по причинам, которые ей не постичь. В своё оправдание она могла сказать лишь одно: на каждом шагу, от начала до конца, следующий ход именно в тот миг казался единственно разумным. Граймс умер — Элис отправилась в Ад; Питер сделал ей больно — она причинила боль ему. У Элспет было то, что им требовалось, — они попытались украсть. Одно повлекло другое, вот и всё. Элис не хотела ничего затемнять. Хотела быть хорошей для этих прекрасных пылающих женщин. Хотела признаться во всём, но, как ни пересказывала историю, та звучала лишь всё более шатко, избито и удобно, словно вся жизнь состояла из костяшек, стучавших по счётам.

— Я просто старалась, — прошептала она. — Я лишь… я лишь делала всё, что могла.

Пламя внезапно погасло. Жар исчез. Элис качнулась вперёд и судорожно вдохнула — маленькая, обмякшая, словно залитая водой свеча. Высоко над ней эринии запрокинули головы и расхохотались.

— Профессор Граймс, — сказала Элис. — Он здесь?

Эринии её проигнорировали. Сотрясались от смеха; огромные крылья пульсировали, великолепные головы были откинуты назад, обнажая гордые белые шеи. Входи, если хочешь, — говорил их смех. Нам всё равно.

Элис переступила через стену и вошла в последний круг Ада.

В ВОСЬМОМ КРУГЕ БЫЛО ОЧЕНЬ ТИХО. Какие бы Тени ни таились у границы, башни они, похоже, сторонились, и по мере того, как Элис продвигалась вперёд, их зловещее присутствие слабело. Теперь она осталась совсем одна. Постепенно башня уменьшилась до крохотной точки на горизонте, а потом исчезла, оставив Элис среди по-настоящему пустой местности: слева неизменно текла река, над головой лежала оранжевая плоскость, справа до бесконечности тянулась серая. Элис была настолько ошеломлена, что сочла эту геометрическую аккуратность красивой. Три понятия воплотились здесь в совершенстве. Конечная граница, конечная точка, бесконечная плоскость. Теперь я живу в учебнике, подумала она. Я — схема диска Пуанкаре.

Тут она увидела белые крапинки, мягко кружившиеся в воздухе впереди. Дальше ещё больше белых пятнышек усеивало землю.

Птицы? Как было бы чудесно. Однажды Элис видела пляж перед самым рассветом, когда все чайки ещё спали. Она всегда думала, что чайки спят в гнёздах; не знала, что они укладываются и на пляже — прячут головы в пух на спине и белыми комочками усеивают песчаную косу. Подойдя ближе, Элис с разочарованием поняла: белые пятна — не птицы, а клочки бумаги. Она протянула руку и подняла один. Как странно после всех этих бесплотных Теней касаться чего-то настолько человеческого и материального. К тому же бумага была современной: гладкая, белоснежная, без расплывшихся чернил и шероховатости, выдававших старые листы. Не мусор из коллекции Элспет, не ненужное старьё, добытое у живых. Это была свежая писчая бумага из самого Ада.

Лист в руке Элис оказался пуст. Другие, впрочем, были покрыты строками. Она погналась за ещё одним летевшим по ветру листком, схватила и поднесла к лицу. Почерк был таким размашистым и неряшливым, что слов почти не разобрать. Единственным читаемым фрагментом оказалось нечто похожее на оглавление.

Часть первая — Моё воспитание

Часть вторая — Моя патология

Часть третья — Моя прискорбная и неизбежная преступность

Да ведь это, подумала Элис, черновые страницы диссертации. Структура диссертации соблюдалась в точности: последовательность глав, постепенное развитие доводов в трёх чётко разграниченных частях. Были сноски, приложения и даже эффектное заключение, объяснявшее значимость и последствия для всей области: «Почему, следовательно, я заслуживаю искупления и переправы через Лету».