Голова не умолкала. Элис пыталась вызвать лестницу, изо всех сил старалась сосредоточиться — ничего не помогало, телевизор орал. Она могла лишь снова и снова, в мучительных подробностях, переживать каждую секунду последних мгновений в яме. Как Питер чертил. Как мел прочертил дугу по песку. Его мягкую, ласковую улыбку. Элис не могла понять, достаточно ли сделала: если бы протестовала сильнее, если бы переубедила его, если бы вырвала мел из его руки… Но ответов на эти вопросы не существовало. Она помнила только собственные крики и решимость Питера.

Питер… Питер… Питер. Дорожка воспоминаний вдруг свернула в сторону, возвращая каждую подробность. Как падали ему на лоб волосы. Как его согнутое тело грело ей спину. Сладковатый, чуть затхлый запах, который окутывал его поздними вечерами, когда он не успевал помыться. Звук голоса, смех. У Питера был чудесный смех. Он захватывал его целиком, заставлял дрожать руки и плечи; было в нём что-то беззащитное, беспомощное, будто смех полностью овладевал Питером и тому не оставалось ничего, кроме как покориться веселью.

Теперь всё исчезло. В этом и заключалась невероятность смерти. Разум не принимал этого парадокса: ещё мгновение назад человек был в мире — и вдруг его попросту нет. Питера больше не было; Крипке выпили его кровь и уничтожили душу; его не осталось ни в одном мире, ни в этом, ни в следующем, и во всём была виновата она.

С каждым шагом вина накапливалась. Элис одно за другим вспоминала свои худшие решения. Раздражение, кипевшее под кожей всякий раз, когда она видела Питера в кампусе. Презрение к его улыбке. Все колкости и шпильки. Худшее, что она о нём думала; её мерзкая обида. Уродливая, жалкая, мелочная — Элис словно смотрела фильм ужасов изнутри собственного тела: узнавала себя в главной роли, но не понимала логики ни одного чудовищного решения. Не узнавала эту особу, эту злобную, обиженную, расчётливую маленькую суку. Но воспоминания не лгали. Она всё это сделала и сказала — и теперь должна была жить с виной.

Питер только и делал, что спасал ей жизнь. А Элис только и делала, что причиняла боль людям, которые пытались ей помочь; было совершенно очевидно, что жить она не заслуживает. Хотелось поскорее покончить со всем и умереть — вот только ради Питера именно этого она сделать не могла.

ВЗОШЛО СОЛНЦЕ. ТУСКЛЫЙ ОРАНЖЕВЫЙ свет озарил со всех сторон холмистую пустыню. Силуэты первых кругов давно исчезли. Только теперь Элис поняла, как ей будет их не хватать. Какими бы ужасными и тесными они ни были, они оставались хотя бы знакомыми, осязаемыми сооружениями, к которым можно прикоснуться, которые можно узнать и с их помощью вернуть себе чувство реальности. Что бы она сейчас отдала за короткий сон в Желании или даже короткую передышку в библиотеке Гордыни! Они помогали ориентироваться, пусть все их указания и были ложью. Но здесь мир всё дальше уходил от мира, известного душам смертных, и эта потеря опоры страшила её.

Она забралась в глубь Круга Жестокости. В какой-то момент ночью пересекла границу; возможно, ловушка Эшера всё это время находилась на рубеже Насилия и Жестокости. Различие было не качественным, а количественным. Оба круга представляли собой пустынные равнины, но Насилие было суровым и бессмысленным, тогда как в Жестокости во всём чувствовался замысел. Жестокость измывалась над тобой нарочно. Элис то и дело натыкалась на загадочные сооружения: переплетённые кости, грозившие вот-вот рухнуть, порой сложенные как абстрактные скульптуры. На песке были вырезаны фигуры. Следы, возможно человеческие, танцевали непонятными узорами. Иногда встречалось нечто похожее на тропы — линии, тщательно проведённые в подражание дорожной разметке, — но они внезапно обрывались или замыкались сами на себя. Однажды у берега Элис мельком увидела полукруг плит, напоминавших шезлонги на лужайке. Далеко углубившись в пустыню, она нашла чистый гладкий мраморный блок размером примерно с дверь — без отметин, без охраны. Бо́льшую часть часа Элис ощупывала его со всех сторон, пытаясь найти хоть какую-то подсказку о его назначении, выманить из укрытия создателя. Но блок не открыл ей ничего: ни тайной резьбы, ни скрытого замысла. Элис закричала от досады и пинала камень, пока не заболели пальцы ног.

Она пыталась придумать всему объяснение. Допустим, Тени искали убежища. Допустим, эти сооружения были временными домами, местами для отдыха и размышлений. Допустим, Тени устраивали здесь пляжные вечеринки. Допустим, проводили художественные выставки. Но на самом деле всё походило на кости, набросанные ради какого-то развлечения — попытки придать смысл равнине, в основе своей бессмысленной. Теперь Элис ясно видела: она брела непрошеной гостьей по пустыне сознания, по карте безумия, а встречавшиеся ориентиры были всего лишь теми же заблуждениями всех, кто приходил прежде.

Время от времени краем глаза она видела мерцающие оазисы. Пить не останавливалась. Копия Неиссякаемой фляги по-прежнему была при ней, а Элис уже знала, что воду Ада пить нельзя. Но однажды из любопытства свернула к водоёму. Хотелось провести пальцами по блестящей поверхности. Интересно, не лежит ли на дне что-нибудь утонувшее — подсказки о том, что случилось прежде. Но, встав на колени и протянув руку, Элис коснулась твёрдой поверхности. Воды не было — лишь лист обсидианового стекла. Кто-то отполировал его и придал ему ровно такой изгиб, чтобы даже вблизи стекло казалось жидким.