— Ох. — Ресницы Элис затрепетали, действительно затрепетали, а пальцы судорожно переплелись на коленях. Она готовилась к целой череде вопросов. Ждала, когда профессор Граймс поймёт, что совершил ошибку, приняв её; ей по-прежнему казалось, будто нужно сдать ещё один экзамен. Как реагировать на такой комплимент, Элис не знала. — Не знаю, что сказать.

Как много может значить простое доброе слово для молодого, неуверенного ума. Профессора никогда не знали, какое воздействие оказывают их высказывания. Не понимали, что небрежное замечание, мимолётная улыбка могут осчастливить студента на весь день или обратить его в прах. Профессора, ежедневно видевшие десятки полных надежды лиц, неизменно забывали: для студентов они были целой вселенной.

Впрочем, возможно, профессор Граймс как раз это понимал. Возможно, потому и встретил взгляд Элис с такой расчётливой пристальностью. Возможно, знал, что значили для неё — только что приехавшей из Америки, в неправильной одежде и с неправильными манерами, в ужасе оттого, что каким-то чудом попала на программу, где все намного сильнее, и уже возненавидевшей однокурсников, которым Оксбридж словно предназначался с рождения, — эти слова из его уст.

Хватило этих простых слов — и профессор Граймс обрёл вечную преданность Элис.

— Никогда не позволяйте им внушить вам, будто вам здесь не место. — Он подался вперёд, и от напряжённости его взгляда у Элис закружилась голова. — Позёры в развевающихся мантиях. Будущие мелкие клерки. Помните, что вы особенная, Элис Ло. Помните неповторимую сигнатуру своего разума. Только за неё и стоит держаться. За эту искру. — Он постучал костяшками по столу. — Добро пожаловать в Кембридж, Элис. Мы разберём мир на части.

В последующие месяцы Элис узнала, что профессор Граймс, как и она, происходил из отнюдь не блестящей среды. Сын вечно отсутствовавшего алкоголика, который в молодости промотал состояние собственного отца, Джейкоб Октавиан Граймс ночами засиживался в местной библиотеке, читая всё подряд — от Бэкона до Витгенштейна. Он унаследовал ту аристократическую любознательность, которая часто перескакивает через поколения. Его ум был создан для Моцарта и Пруста, и он держался за эту уверенность. На учёбу после школы денег не было, поэтому Граймс пошёл в армию, отслужил за океаном и вернулся со стипендией в колледж в Остине, где получил технический диплом по сельскохозяйственному машиностроению. А затем — благодаря настойчивым звонкам одного профессора на пороге пенсии, распознавшего в нём выдающийся математический ум, — Граймс оказался в Оксфорде, где настолько уступал всем остальным, что впервые в жизни затосковал по дому. Там высмеивали его почерк и устаревшие доказательства. Передразнивали его выговор. Называли техасцем. Спрашивали, носит ли он ковбойские шляпы. Граймс начал узнавать стоимость обратного билета. Потом как следует вспомнил Лаббок, грязные полы и пустые бутылки. И остался.

Потом началась война. Джейкоб Граймс снова надел форму — на этот раз в исследовательском подразделении Военного министерства, — а к её окончанию получил британский паспорт и несколько медалей в награду за свои достижения. Неиссякаемые фляги, мгновенно действующие средства дезинфекции, бесконечный лембас. Джейкоб Граймс сохранял солдатам жизнь. Были ещё неудачные опыты с допросами — всё более садистские версии парадокса лжеца, — но о них больше никто не говорил. На краткий миг после войны маги стали знаменитостями, лицо Граймса печатала каждая газета страны. Колдун Военного министерства — так его называли.

Из армии он ушёл с репутацией, открывавшей путь к неограниченному финансированию исследований. К славе Венского кружка он опоздал совсем немного, зато потом неизменно оставался на острие всех бурно возникавших научных открытий. В годы войны всех занимала бомба; после неё появились физика твёрдого тела, транзистор, компьютер. Новые работы по квантовой физике загоняли Эйнштейна в могилу. Фред Хойл придумал выражение «Большой взрыв», и оно, к его досаде, прижилось. В пятидесятые Нэш предложил своё равновесие в теории игр, вызвав шквал исследований социальных парадоксов. Мир ускорялся, становился всё непонятнее. Вопросы множились взрывным образом, а Джейкоб Граймс нырял вслед за каждым в очередную кроличью нору.

К шестидесятым никто уже не помнил Джейкоба Граймса иным, чем неотъемлемой частью своей области. Само его имя стало синонимом аналитической магии. Он задавал повестку. У него не было ни начала, ни конца; он просто всегда был здесь — неопровержимый факт дисциплины, неизбежная встреча для любого, кто хотел чего-нибудь добиться.

Он вознёсся в тайный мир. И увлёк за собой аспирантов.

В этом заключалось преимущество аспиранта Граймса. Все двери были открыты. Можно добиться встречи с кем угодно; получить финансирование на что угодно; поехать куда угодно — требовалось лишь его согласие. Пока Элис находилась под его крылом, никто не подвергал сомнению её право присутствовать.