Элис закричала, но он не услышал. В тот же миг вокруг взметнулся песок, выбросил её наружу и запер Питера внутри. Ловушка Эшера исчезла у неё на глазах — кукушка, валуны, всё целиком. Остался лишь ил: бесконечная плоская равнина под неизменным умирающим солнцем.

«Параллельные прямые

сходятся в Бесконечности!» —

вечно спорил Евклид,

горячился,

убеждал —

до самой смерти.

А добравшись наконец

до Бесконечности,

он увидел: чёртовы прямые

разошлись.

— ПИТ ХЕЙН, «ПАРАЛЛЕЛИЗМ»

О парадоксах

Парадоксы тревожат нас не потому, что их выводы истинны. Осёл не умирает от голода. Мир не состоит из бесконечных лестниц. Разумеется, Ахиллес обгонит черепаху, стрела попадёт в цель, куча в конце концов закончится. Чтобы жить дальше, мы должны принять один принцип: ни один парадокс не заставляет мир перестать работать как положено. Законы вселенной тоже возьмут своё. Всё неизменно возвращается к должному состоянию, и заряд парадокса рано или поздно иссякает. Парадоксы продолжаются так долго только потому, что мы им позволяем.

Нет — парадоксы тревожат нас потому, что их нелепые выводы заставляют пересмотреть все посылки. Парадокс подобен лестнице, каждая ступень которой неумолимо ведёт к цели. Но добравшись до вершины, видишь: цель невозможна; ты шагнул в пустоту. Значит, где-то одна из ступеней ведёт не туда. Поскольку вывод непременно должен быть ложным, поскольку мы не можем жить в мире, где логика не работает, одна из посылок непременно неверна. В этом источник нашей тревоги. Парадокс означает: где-то по пути мы совершили глубокую, страшную ошибку.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Конец лета в Кембридже, до Михайловского семестра две недели. Город звенел птичьими голосами, вода шла рябью, по краям листьев едва проступала краснота, а солнце всё ещё грело так, что год за годом заставляло забыть о близких зимних дождях. Всё было новым, сияющим и полным обещаний.

Элис Ло взбежала по ступенькам кафедры в новенькой юбке-карандаше и жёсткой белой оксфордской рубашке. И то и другое она сама в панике выгладила утром; выходя из дома, ей показалось, будто в зеркале мелькнула складка. Элис всё ещё чувствовала жар утюга, когда замерла у главного входа, положив руку на дверную ручку и собираясь с духом перед первой встречей с новым научным руководителем.

Накануне вечером она впервые совершила межконтинентальный перелёт, потом села на поздний поезд от Кингс-Кросс до кембриджского вокзала, потом две мили тащила сундук на север, до своей крохотной комнаты в коттедже Одли. Всё было новым и волнующим: вкус печенья «Дайджестив», ярко-красные телефонные будки, автомобили, стремительно проносившиеся справа. Выйдя тем утром на улицу, Элис почувствовала, будто пересекла и пространство, и время, провалилась в кроличью нору и очутилась в собственноручно созданной фантазии, в более изящном и красочном мире. Она проскочила последний обруч. Наконец-то её приняли в клуб.

Лично с Джейкобом Граймсом она ещё не встречалась. Видела несколько его выступлений на конференциях в Америке, но так и не набралась смелости подойти и поздороваться. С момента зачисления они общались только по почте — профессор Граймс, похоже, ненавидел телефон, — и по письмам Элис пыталась уловить что-нибудь о его характере. Он казался прямым, непринуждённым и немного рассеянным: за два месяца трижды спросил одно и то же — когда она приезжает. Но чего ещё ждать от величайшего мага в мире?

Она перевела дух, открыла дверь и вошла. В здании стояла тишина. До начала семестра оставался месяц, кампус пустовал. Кабинет профессора Граймса находился в конце коридора. Дверь была слегка приоткрыта. К своему облегчению, Элис увидела, что внутри кто-то сидит. Она постучала.

— Войдите.

— Доброе утро, — сказала она, и голос сорвался лишь самую малость. — Я… я ваша новая аспирантка. Элис Ло.

— Здравствуйте, Элис. Садитесь. — Он обошёл стол и прислонился к его краю, сцепив руки перед собой и глядя на неё сверху вниз. Позже Элис не смогла бы описать его внешность. Потребовалось несколько недель украдкой брошенных взглядов, чтобы она запомнила профиль, рост, едва наметившуюся сутулость. Профессор Граймс был словно солнце. Смотреть прямо на него Элис не могла, лишь ощущала его присутствие где-то на периферии. — Очень рад знакомству.

— Я так рада, что приехала. — Эту фразу она репетировала множество раз, но так и не научилась произносить без подобострастия и натужности. Теперь слова путано посыпались сами — торопливые, глупые. — Работать в вашей лаборатории — такая честь… Я так благодарна за эту возможность, мне не терпится начать…

— Вы, кажется, нервничаете, Элис.

— Я… да. — Она сглотнула. — Ну конечно, нервничаю.

— Не стоит. — Он улыбнулся, и Элис впервые поняла, что значит, когда у человека глаза в самом буквальном смысле мерцают. — Вы заслужили своё место. Ваша заявка — сильнейшая из всех, что я читал за долгое время.