На самом деле то, как быстро ловушка Эшера высасывала их силы, было милосердием. Воздух становился жарче. Рты превратились в наждачную бумагу, языки — в плоские шершавые камни. Они сидели рядом, но по мере того, как сочилось время, головы и плечи клонились, словно у игрушек садились батарейки, пока оба не обмякли: Элис лежала на коленях Питера, Питер — поверх неё.

Элис всё это почти не тревожило. Даже если она и была расстроена, разум и тело слишком онемели, чтобы многое воспринимать; для скорби требовались силы, а их больше не осталось. В ушах гудело почти приятно. Элис закрыла глаза и думала только о прохладных реках, бархатной темноте, водах, укрывающих с головой. Разве это так ужасно? Нужно было лишь уснуть.

Она услышала, как карандаш скребёт по бумаге. Открыла глаза. Питер что-то строчил в её записной книжке.

Она подняла голову.

— Что ты делаешь?

— Ищу выход.

— Мы всё перепробовали, — пробормотала она. — Больше ничего нет.

— О, что-нибудь найдётся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что есть теорема Гёделя о неполноте.

— О чём?

— Это математическая теорема. — Голос Питера звучал на удивление бодро. — Я узнал о ней в детстве. В сущности, она гласит: ни одна математическая теория не может быть полной, потому что в любой достаточно развитой математической системе всегда найдутся истины, которых система не способна доказать. У математики есть пределы. Всегда остаётся что-то, чего мы не знаем. Некоторые считают, что теорема Гёделя доказывает существование Бога.

— Но она вообще ничего не доказывает.

— Ещё как доказывает. Доказывает, что всегда есть другой вариант. Что ни одна система не бывает замкнутой.

— Господи, Питер. — Элис быстро заморгала, но точки перед глазами не исчезли. — Это ничего не доказывает. Иногда математика — просто математика.

Перо бешено завертелось в пальцах Питера.

— Хорошо, подумай вот о чём. В четвёртой песне «Ада» Данте спрашивает Вергилия, спасалась ли когда-нибудь из вечного Лимба душа, которую не спас Христос. И действительно, Адам, Авель, Ной и некоторые другие были благословлены и вознесены на Небеса. Ради них Бог нарушил собственные правила.

— Четвёртую песнь никто не воспринимает всерьёз.

— Я и сам хотел бы предъявить Данте несколько претензий. Но суть в том, что даже его представление об Аде допускает исключения. Преисподняя уступает и гнётся. Она непредсказуема — подчиняется лишь собственному порядку. Всё в точности как сказал Борхес: уверенность, что всё уже написано, уничтожает нас, обращает нас в призраков, — но мы не призраки и не уничтожены, потому что ничто ещё не написано до конца! Нет непротиворечивой системы аксиом, которая объясняла бы её целиком. Как в математике. Следовательно, выход существует. И я его найду. Обязан.

— Логика так не работает, — сказала Элис. — Уверена, в этом доказательстве пропущено немало шагов.

Питер пожал плечами, но ничего не сказал. Только продолжил писать.

Её изнуряло даже смотреть на него. Как глупо, подумала она. Как глупо всё это — не только его каракули, но и все их старания. Положение в ловушке Эшера было миниатюрой всей кембриджской жизни: бесконечно строчить, пытаясь доказать, что именно они окажутся счастливым исключением, хотя на самом деле ничего исключительного в них не было; они лишь следовали сценариям, написанным для них с самого начала. Очевидно, оставалось только сойти с колеса, выйти из игры и отказаться играть. Настоящей победой здесь была смерть. Как его убедить?

Она потянула его за рукав.

— Питер.

Он остановился.

— Да?

— Можно не бояться, — прошептала она. — Всё так, как говорила Элспет. Мы живые души в Аду. Никуда не уйдём. Ни во что не превратимся. Просто всё закончится — всё, целиком и полностью.

— Но я не хочу, чтобы всё заканчивалось.

— Тише. — Она погладила его по колену. — Всё будет хорошо, обещаю.

— Не говори так.

Элис лишь стала гладить настойчивее, точно он был плачущим младенцем, которому нужно перестать капризничать.

— Всё затихнет. Всё будет хорошо.

Она так устала. Зрение помутилось. Лица Питера Элис уже не видела. Видела, как шевелятся его губы, но ничего не слышала, а потом остался лишь контур, который становился всё меньше и меньше, пока всё не растворилось в черноте.

ЩЁЛК.

Глаза распахнулись. Пальцы Питера зависли прямо под её носом. Он щёлкнул снова. Элис вздрогнула и очнулась, в ушах звенело.

— Просыпайся, — деловито сказал он. — Я всё придумал.

— Мм? — Элис подняла голову. Всё тело казалось ватным. Она не помнила, когда задремала, и не понимала, сколько проспала. Низкое красное небо пылало над ними — такое же, как всегда.

Питер сидел, склонившись над россыпью листков, и продолжал строчить. С тех пор как Элис заснула, он заполнил не меньше восьми страниц — сплошь перечёркнутыми, обведёнными и заштрихованными алгоритмами.

— Наш выход, — сказал он. — Я его нашёл.

Она неохотно села.

— Что?