Всё это время, подумала Элис. Всё это время они оба тонули и считали, будто другой злорадствует с берега. Она вспомнила статью о теории множеств; вспомнила, с какой гордостью профессор Граймс о ней говорил. Я изменю их представление о категориях, — сказал он. Ещё никогда мы не подбирались так близко к решению парадокса Рассела. Они там обосрутся. О Питере он не упомянул ни разу.

Она прижала ладонь к щеке.

— Поверить не могу.

Питер напрягся.

— Почему?

— Я не называю тебя лжецом, — сказала она. — Я верю, просто… то есть не понимаю, зачем ему понадобилось такое делать. Он же Граймс, ради всего святого. У него всегда миллион проектов, ему незачем красть…

— Ты опять за своё, — сказал Питер.

— Что именно?

— Возвеличиваешь его. Защищаешь. Вечно изображаешь его таким… таким великим, несравненным гением…

— Потому что он им был…

— Он просто мудак, Ло.

— Нет. — Её голос сорвался. — Неужели ты не понимаешь? Он не мог им быть. Иначе выходит, какой-то… какой-то обычный человек вертел нами как хотел.

— А если он гений, от этого лучше?

— Не лучше. Но… значит, оно того стоило. — Элис развела руками. — Неужели не понимаешь? Если за этим безумием стоял какой-то замысел, тогда хотя бы… понимаешь?

Питер долго смотрел на неё, затем вздохнул.

— Да. Понимаю.

— И ещё… ну, он просто не казался таким уж плохим, понимаешь? Не был похож на остальных. На настоящего мерзавца.

— Знаю, — сказал Питер.

Так они утешали себя годами. По крайней мере, профессор Граймс не был похож на тех прочих профессоров — ядовитых, оравших оскорбления на лаборантов, в лицо называвших их тупицами и брызгавших слюной. Не был похож на профессоров антропологии, которые вывозили студентов на практику в Южную Америку и там сходили с ума, швыряли чашки и тарелки, подвергали чужие жизни опасности. Он не был ни мучителем, ни тираном. В конце концов, в основе таких издевательств обычно лежали неуверенность и некомпетентность, а профессор Граймс не страдал ни тем ни другим. Он лишь изредка бросал суровое слово. Всего лишь требовал от них соответствовать тем же высоким стандартам, которым соответствовал сам. Расстраиваться из-за Граймса означало плохо справляться с работой. Даже сейчас, в глубинах Ада, Элис не могла отделаться от убеждения: если она из-за него устраивала истерику, виновата была сама.

— А я просто думала: если у меня не получается, значит, со мной что-то не так, — сказала она. — Ты-то прекрасно справлялся.

— Забавно, — сказал Питер. — А я так думал о тебе.

Они заморгали, глядя друг на друга.

— Теперь вспоминать неловко, — сказал Питер. — Он так умело стравливал нас.

— Ты тоже это чувствовал?

Она всегда считала их соперничество односторонним. Элис была ходячей катастрофой, а Питер Мёрдок — недосягаемой меркой, эталоном, с которым её постоянно сравнивали. Питер сделал бы это во сне. В конце концов, Питеру он отдал стипендию Кука; а бедняжка Элис отставала так безнадёжно, что ей понадобилась незаконная постоянная пентаграмма, лишь бы не отстать.

— О да. Каждый раз. — Питер зарычал, изображая Граймса: «Тебе не хватает изобретательности Элис, её напора. Элис приходит первой, уходит последней и единственная из вас двоих чего-то добьётся; у неё есть всё необходимое. Элис — настоящий учёный. Элис оставит след в истории, а ты навсегда останешься лишь дилетантом».

— Не говорил он такого, — сказала Элис. Услышанное самым глупым образом подняло ей настроение. — Не может быть, чтобы он такое сказал.

— Ты краснеешь?

Она прижала ладони к щекам.

— Ничего подобного.

— Даже сейчас готова принять комплимент. — Он толкнул её в плечо. — Господи, как же он нас изломал.

— Но не всё было плохо, — сказала она. — Он сделал нас хорошими магами. Он сделал меня совершенной.

Татуировка дёрнулась, и даже теперь Элис не могла заставить себя считать её скорее проклятием, чем благословением.

— Не знаю, Ло. — Питер подтянул ноги к груди и положил подбородок на колени. — Я сам об этом думал. Действительно ли Граймс был нужен, чтобы мы стали теми, кем стали. Потому что, если честно, хорошими магами нас мог сделать кто угодно. Он лишь убедил нас, что ради этого надо страдать. Заставил меня думать, даже когда я лежал на полу ванной, что я недостаточно стойкий. Что стоит только захотеть посильнее — и я совсем поправлюсь. — Он фыркнул. — Глупость.

— Тогда как… — Элис глянула на живот Питера, затем снова ему в лицо. — Как ты сейчас?

— Операция помогла, — сказал Питер. — У меня ремиссия.

— До каких пор?

Он пожал плечами.

— Пока не кончится.

— Мне жаль.

— Всё нормально, — сказал он. — Такие дела. Теперь это неважно.

ПОСЛЕ ЭТОГО ОНИ УГАСАЛИ ОЧЕНЬ быстро.