— Понимаешь, я начала с Данте. Вергилий ссылается на Эрихто: именно она велела ему спуститься в Нижний Ад и рассказать обо всем увиденном. От Данте я перешла к Вергилию, от Вергилия — к акростихам. Потом узнала о развалинах, которые называют Колоссами Мемнона. Это две громадные статуи в Фивах, воздвигнутые для охраны гробницы египетского фараона, хотя с древности их связывают с троянским царем Мемноном. Тысячелетиями на рассвете они издавали пронзительный крик. Мы не знаем почему. Возможно, солнечное тепло расширяет камень, и ветер задувает под нужным углом. Но считается, что так умирающий Мемнон взывает к своей матери Эос, богине зари. И я задумалась: вдруг в Колоссах Мемнона заключена меловая надпись, позволяющая общаться с Преисподней.

Элис не была уверена, что в её сбивчивом рассказе вообще есть смысл: все это представляло собой мешанину ассоциаций, надерганных за несколько дней лихорадочных поисков. Но Питер терпеливо кивнул.

— И что ты нашла?

— В основном акростихи. Я не могла просто все бросить и поехать в Египет, зато нашла в нескольких частных собраниях фотографии, а на них — множество греческих и латинских надписей, которые за долгие годы оставили на статуях посетители. Проскинемы. Религиозные тексты. Все они были несложно зашифрованы и использовали простейшую магию акростихов. Маленькие заклинания: послать весточку близким, пожелать им покоя после смерти — что-то в этом роде. И я заметила, что одно имя повторяется снова и снова. Эрихто.

— Потрясающая кроличья нора, — сказал Питер.

— Ещё бы. — Элис отрывисто рассмеялась. — Знаю, прости. Но ведь бывает: изводишь себя исследованием, ничего не получается — и вдруг находишь одну-единственную зацепку, которая подает надежду? Словно она светится, зовет тебя? Словно одинокая звезда в темном небе?

Питер кивнул.

— Спасательный круг.

— Да. Цепляешься за него из последних сил. Потому что больше ничего нет.

В те дни для Элис имело значение лишь имя Эрихто, лишь оно дарило надежду на ответ. Против воли провалившись в сон, она просыпалась перед страшной задачей Орфея; среди серых тупиков, оставленных научными трудами минувших столетий, одна Эрихто мерцала, словно нить Ариадны, ведущая неведомо куда — но хотя бы куда-то.

— Тогда я отправилась искать в греческих архивах. Разыскать хоть какие-нибудь её рукописи удалось далеко не сразу — в библиотеке магии их даже не классифицировали, — но наконец мне попались старые обрывки папируса из Фессалии, возраст которых определили радиоуглеродным методом. Я какое-то время разбиралась уже с ними и поняла, что Эрихто играла с теми же расходящимися рядами, которыми одержимы современные тартарологи. И что много веков назад она, возможно, независимо пришла к тому, что мы назвали бы…

— Суммированием Рамануджана, — сказал Питер.

— Именно. Тот же механизм, благодаря которому мы вообще попали в Ад. — Элис перевернула страницу и постучала по рисунку пентаграммы, очень похожей на ту, что отправила их в Ад; только два ключевых имени в ней стояли в других местах. — Вот мое решение. Но вместо того чтобы перенести физический предмет к новым координатам, я привязала бы душу к другим координатам и вернула её на землю.

— Не понимаю, — сказал Питер.

Элис замялась. Произнести это вслух казалось слишком ужасным, поэтому она прибегла к классическому подходу мага: изложила все сухим языком аннотации к научной статье.

— В «Аду» Данте Эрихто вскользь упомянута как ещё один человек, посылавший Вергилия в глубины Ада. Ученые расходятся во мнениях о том, какую цель преследовал Данте этим упоминанием. Одни считают, что так он заверяет читателя: Вергилий знает дорогу по Нижнему Аду; другие — что подчеркивает язычество Вергилия, связывая его с колдовством.

— Как бы то ни было, здесь Данте опирается на более подробный эпизод из «Фарсалии» Лукана: римский полководец Секст Помпей просит фессалийскую ведьму Эрихто предсказать исход битвы при Фарсале. И она это делает. — Элис обхватила себя руками. — Ведьма утаскивает с поля боя труп и заставляет душу вернуться в изувеченное тело, чтобы покойник передал Сексту пророчество. Заклинание чудовищно. Мертвец не жив и не мертв; с огромным трудом он говорит через свое прежнее тело. Он не может жить как раньше, но и умереть не может, потому что его душа в ловушке. В конце концов Эрихто освобождает её, сжигая тело на погребальном костре.

Питер молчал. Если он и понял, к чему все идет, то ничем себя не выдал — лишь продолжал непроницаемо смотреть на нее.

— Вот что я сделала бы с Граймсом. — Руки Элис все крепче сжимали её грудь, словно захлопывающийся капкан, словно при достаточном усилии она могла сдавить себя до полного исчезновения. — Вернула бы его в тот труп. Набила бы тело всякой противоестественной дрянью, чтобы оно не развалилось, и поддерживала заклинание достаточно долго, чтобы голосовые связки и язык снова задвигались, произнесли все, что мне требовалось услышать. Он был бы в моей безраздельной власти. Я вовсе не даровала бы Граймсу вторую жизнь. Превратила бы его в свою игрушку, в ручного зверька и заставила молить об освобождении.

Питер оставался неизменно вежливым и любопытным.

— И как бы ты это сделала?