На первом курсе она посещала занятия по древнегреческим философам — ещё до того, как обнаружила у себя аллергию на философию. Сократ ей был не особенно близок, зато нравилось, как Аристотель писал о мире, душе, формах живых существ. Он так верил в их стремление жить и развиваться. Элис помнила довод Аристотеля: любое живое существо, даже самый примитивный организм, движимо представлением о благе. Даже растение обращается к солнцу. Даже крошечный муравей ищет пищу; безмозглый червь — землю. Для всего живого это было так просто — для всего, кроме людей, кроме таких, как она, наделенных особым талантом искать лишь то, что делает их несчастными.

Казалось, всю жизнь она со всего разбега неслась именно в неверном направлении. И не потому, что ей не выпадало иных возможностей. Элис прекрасно знала, где светит солнце, но неодолимый порыв заставлял её зарываться во тьму.

Возможно, человеческий разум был ошибкой и все, кто праздновал исход из Эдемского сада, заблуждались. Возможно, дар рационального мышления не стоил той изнурительной муки, которая к нему прилагалась.

А возможно, такие люди, как Элис, просто неисправимо сломаны. Возможно, жизнь потрачена на них впустую; возможно, смерть для нее — лучший исход. Возможно, она меньше походила на растение Аристотеля и больше — на организмы Фрейда, которых навязчиво влекло к смерти, к спокойному, неодушевленному состоянию вещей, предшествовавшему несчастью их рождения. Эту теорию она изложила Питеру.

— Гм, — отозвался он. — Не думаю, что мы навязчиво стремимся к смерти.

— За себя говори.

— По-моему, мы просто запутались. Но все ещё тянемся к свету.

Какое-то время они болтали. Пустые воспоминания, банальные замечания. Блюда, которые когда-то ели. Книги, которые когда-то читали. Раз или два Элис рассмешила Питера, и сейчас это казалось величайшей победой, на какую она была способна: ей по-прежнему удавалось вызвать у него этот смех, прерывистый, как икота.

Голоса охрипли, языки пересохли, слова звучали все тише. Наконец они умолкли.

Элис подумала, что бывают способы умереть и похуже. По крайней мере, она знала: бояться нечего. По крайней мере, умирала не одна.

И она не могла отрицать, что какая-то её часть испытала облегчение: наконец все вышло из-под её контроля, в замыслах, заклинаниях и борьбе больше не было смысла. Наконец в конце всего появилась точка, и от Элис она не зависела. Это утешало.

— Элис. — Питер легонько толкнул её в плечо. — Элис?

Она моргнула, просыпаясь.

— Да?

— Я тебе лгал.

— Нет, не лгал, — пробормотала она. — Не говори так.

— Уравнение, которое ты нашла. — Он выпрямился. — Ты была права. Я не просто забавлялся выкладками. Именно обмен и правда был моей доминирующей стратегией для возвращения профессора Граймса из Ада.

— Ох, а у нас ведь был такой душевный момент. — Элис безвольно уронила руку поверх его руки. Теперь это признание тревожило её уже не так сильно: раз они все равно умрут, то, что Питер убил бы её, добейся он своего, огорчало, но не удивляло. — Пожалуйста, не порти все.

— Ты не понимаешь, — сказал Питер. — Я не собирался обменивать тебя. Ни за что бы этого не сделал. Я собирался обменять себя.

— Но нельзя, — сказала Элис. — Аксиома… нельзя. Я пробовала.

— Ну нет, — сказал Питер, — я попросил бы тебя сделать это за меня.

Как же жарко, подумала Элис. Чертовски жарко. Она уже не могла понять, гудело снаружи или у нее в голове. Но можно было позволить сознанию ускользнуть, думать лишь о гуле, а не о последствиях. О, сладкая пустота, отсутствие мыслей. Надо было родиться камнем. Может, им и притвориться: оглохнуть, позволить словам Питера стекать с нее, как вода.

Но он выглядел таким встревоженным. Очевидно, оставить эту тему он не собирался.

Она собрала достаточно сил, чтобы спросить:

— Почему?

— Ну, потому что я его убил. — Лицо Питера болезненно дернулось. — То есть он погиб по моей вине. Не по твоей. Значит, вернуть его должен я.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Питер Мёрдок никогда не хотел никому причинить вред. Он был не таким, как Элис: не обладал её безжалостной целеустремленностью. Питер не таил обид и не замечал соперников — отчасти потому, что привык побеждать без борьбы. Питер Мёрдок родился с серебряной ложкой во рту и куском мела в руке. Академический мир был для него площадкой для игр, а не полем боя, и во все эти игры он умел играть невероятно хорошо.

Но по-своему это делало его опасным. Питер беззаботно шел по жизни, полагая, что все само сложится именно так, как ему нужно, — ведь обычно так и бывало. Оттого он был беспечен. Почти не задумывался о последствиях, да и вообще мало о чем, кроме собственных исследований. И лишь когда все шло наперекосяк, выходило из-под контроля, когда запущенная его прихотью цепочка событий уносилась далеко за пределы всего, на что он рассчитывал или что намеревался сделать, — лишь тогда он понимал, насколько опасной бывает беспечность.