Профессор Граймс не разговаривал с ней ни на следующий день, ни через день. От любого другого такая игра в молчанку выглядела бы смешной, ребяческой, но когда так поступал профессор Граймс, Элис охватывал ужас. Ничто не указывало, когда это закончится. Элис не знала, когда он нанесёт ответный удар и замышляет ли новое наказание. Не знала даже, вспоминает ли он о ней вообще — или просто целиком вычеркнул из поля своего внимания. Оставалось ходить на цыпочках мимо кабинета, задерживать дыхание, когда он приближался, и день за днём надеяться на его милость.

У Элис были причины продолжать приходить на кафедру. Начатые проекты, статьи, которые следовало написать, занятия, которые нужно вести. Он не мог просто перечеркнуть всю её работу. Она хорошо делала своё дело и уже не раз доказала остальным преподавателям, чего стоит. Не мог он и вечно игнорировать её у всех на глазах. По крайней мере, на людях приходилось сохранять видимость хорошего научного руководителя. Вопросы ему были нужны ещё меньше, чем ей.

Зато он мог понемногу подтачивать её уверенность: замечание за замечанием, один пренебрежительный жест за другим. Мелкие удары. Больше не приглашал пить чай в кабинете. Когда его назначили редактором нового сборника по лингвистической магии, он не пригласил Элис в число авторов, хотя именно она была очевидным кандидатом для вводной главы о ложных друзьях переводчика и когнатах; вместо неё Граймс поручил работу первокурснику, который едва умел написать собственное имя без ошибок.

Так продолжалось месяцами.

Тем временем акции Питера в глазах профессора Граймса снова пошли вверх. Какой бы таинственной провинностью он ни навлёк на себя немилость летом, теперь о ней забыли. Всякий раз, проходя мимо кабинета профессора Граймса, Элис видела сквозь окно, что Питер уже там: сидит на краешке стула, подавшись вперёд, и оживлённо размахивает руками во время разговора. Вдруг все заговорили о захватывающей новой статье, которую Мёрдок и Граймс писали вместе; о том, что её наверняка примут в «Аркану», что она, возможно, совершит переворот в теории множеств и уже заставляет Бертрана Рассела ворочаться в гробу.

Остальные на кафедре заметили перемену, хотя никто не догадывался, что в действительности произошло. Преподаватели решили, что Элис разозлила профессора Граймса небрежной работой, и после этого стали обращаться с ней крайне осторожно, словно она была из стекла. Они уже видели, как студенты выгорали. Видели упадок, предшествовавший краху.

— Джейкоб бывает суров, — без всякого повода сказал ей однажды в комнате отдыха профессор Бёрн. — Но… просто не падай духом, работай хорошо, и скоро всё вернётся в норму, ладно?

Студенты бакалавриата, боявшиеся собственной тени, увидели, как профессор Граймс разговаривает с Элис, и решили — возможно, небезосновательно, — что исходящая от неё вонь неудачи заразна. Они начали понемногу уходить из её семинарских групп к Мишель и Питеру. Аспиранты были куда понятливее. Они знали — точно так же, как все знали о Шарлотте. Пусть им были видны лишь общие очертания истории, они знали. Мишель сочувствовала и при встрече всегда одаривала Элис доброй, печальной улыбкой. Белинда, напротив, стала с ней довольно холодна. Элис чувствовала: та, возможно, не без оснований, считала, что Элис следовало быть умнее. Если бы Элис не вела себя как шлюха, если бы проявляла такую же осторожность, какую всегда проявляла Белинда, то не оказалась бы в этой передряге.

Слухи разошлись, и кое-что долетало до Элис. Со временем у каждого на кафедре сложилось о ней своё мнение — жалость, снисходительность или неприкрытое любопытство. Но Элис привыкла к слухам. В конце концов, она была ученицей Граймса. И пережила бы всё, если бы не Питер.

Она не могла вынести, как изменились их отношения.

После той ночи он стал невыносимо неловким. Похоже, Питер не знал, что с ней делать. Будто одновременно боялся её, сердился и не понимал. Не мог поддерживать даже видимость профессионального общения. Никогда не смотрел Элис в глаза. Если требовалось что-то передать, то в половине случаев он просил об этом студента бакалавриата. Однажды она поздоровалась с ним через всю лабораторию, и Питер тут же уронил чашку с кофе. Прежде Элис считала самым жестоким его равнодушие, но предпочла бы его тому, что осталось теперь: ломкое напряжение и слишком яркое воспоминание. Она видела сцену постоянно; та накладывалась на реальность при каждом взгляде на Питера. Питер в дверном проёме. Книги прижаты к груди. Рука нерешительно поднята. Глаза широко раскрыты, по лицу расползается отвращение.

Элис часто думала, не рассказать ли ему правду. Она знала, что он предположил, и хотела объяснить: всё было не так. О, но как же стыдилась! Одного воспоминания о его распахнутых в смятении глазах хватало, чтобы захотеть провалиться сквозь пол. Элис не могла решить, что хуже — его гнев или его жалость. «Со мной кое-что случилось», — скажет она, и всё его уважение исчезнет.