Наконец она решила: жалость лучше отвращения. Нужно было, чтобы хотя бы один человек узнал правду. Следовало хотя бы попытаться. И Питер Мёрдок был единственным человеком, для которого её слова могли что-то значить, единственным, кто сумел бы по обрывкам и оттенкам распутать правду. Элис неделями собиралась с духом, но теперь решилась. Если бы только она сначала не заговорила с Белиндой.

— Ты не знаешь, когда сегодня придёт Мёрдок? — спросила она.

— Питер? — Белинда пожала плечами. — Не знаю. Кажется, он перешёл на ночной образ жизни. А что случилось?

— Ничего, глупость… Просто вопрос по статье, а Граймса беспокоить не хочется.

— Ну да. Граймс. — На лице Белинды появилось странное выражение. — Знаешь, он всё-таки кое-что говорил. Питер.

Элис вся похолодела.

— Что он сказал?

— Да почти ничего. — Губы Белинды шевелились беззвучно. Так выглядел человек, который решает, как смягчить слова и намекнуть на обвинение, не выдвигая его прямо. — Просто упомянул, что вы с профессором Граймсом… сблизились.

— Он так сказал?

— Что-то… что-то насчёт поздней ночи и того, что ты профессорская любимица?

Земля провалилась у Элис из-под ног.

— Ты ведь знаешь, что это против правил? — Глаза Белинды сузились. — О таких вещах полагается сообщать, разве нет?

Элис не могла говорить. В сознании рушились башни, свистели ветры, проносились циклоны, пока не остались лишь грохот и пыль. Где-то на периферии Белинда по-прежнему стояла рядом, поджав губы и ожидая ответа. Элис знала: возможно, это её единственная возможность защититься. Если она сейчас промолчит, слухи продолжат расти, каменея и превращаясь в факт, пока на кафедре не станет общеизвестно: Элспет Байес провалила квалификационные экзамены и покончила с собой, а Элис Ло трахалась с профессором Граймсом.

Но слова не шли. Что она могла сказать в свою защиту?

— Ты… То есть это ведь неправда? Прости, если я сделала поспешные выводы. — Лицо Белинды смягчилось. — Ну же, Элис. Мне-то можешь рассказать.

В ту минуту Элис могла сказать очень многое. Но зачем? Всё казалось бессмысленным. Все слова были бессильны и означали лишь бессмыслицу. Белинда смотрела на неё в ожидании, но Элис просто развернулась и ушла.

ПОСЛЕ ЭТОГО ЭЛИС ОЧЕНЬ БЫСТРО НАЧАЛА РАЗВАЛИВАТЬСЯ. Самооценка рухнула. Настроение стало непредсказуемым, работа — неровной. Элис пыталась вернуть расположение профессора Граймса любыми способами, но отчаянное усердие только усиливало его презрение.

Опустившись на самое дно, она снова попробовала его соблазнить. Надевала чёрные колготки и короткие юбки, которые, по его словам, ему нравились. Не застёгивала верхние пуговицы блузки. Перепробовала все старые приёмы: сидела, соблазнительно скрестив ноги; наклонялась ниже необходимого, выставляя напоказ изгиб задницы.

Я здесь, пыталась сказать она ему. Я согласна. Возьми меня.

Он притворялся, что Элис не существует.

Элис боролась. Действительно боролась: она зашла слишком далеко, чтобы позволить карьере так быстро пойти под откос. И отправилась за советом в кабинет Хелен Мюррей.

Хелен не особенно любила Элис. Не из-за какого-либо её поступка, а потому, что та была ученицей Граймса, а Хелен Мюррей и Джейкоб Граймс ненавидели друг друга. Однажды он при всех назвал её пиздой; она в отместку заставляла его каждый год вести обзорный курс для бакалавров, пока занимала должность заведующей кафедрой. Но сегодня утром, подумала Элис, их вражда могла оказаться ей на руку.

— Здравствуй, Элис. — Хелен Мюррей словно ждала её. Во всяком случае, не спросила, почему заглянула Элис — не её аспирантка и не слушательница её семинаров. — Хочешь чаю?

— О нет, спасибо.

— Всё же выпей.

Элис села и взяла чашку.

Все знали: Хелен Мюррей не станет говорить о работе, пока не совершит ритуал — вскипятит воду, отмерит чайные листья и подождёт ровно пять минут, пока они заварятся. До тех пор полагалось вести светскую беседу. Считалось, что именно в этом проявляется её человеческая сторона. Хелен Мюррей заботилась о тебе; ей было важно, как складывается твоя жизнь, чем ты занимаешься вне учёбы. За это её обожали аспиранты. И поэтому Элис надеялась, что Хелен её выслушает.

Хелен позвякивала ложкой в чашке.

— Расскажи, что произошло.

Запинаясь, Элис объяснила.

Когда она закончила, Хелен долго молчала. Затем сняла очки, оглядела Элис с головы до ног и вздохнула.

— Пожалуйста, не будем вести себя как дети.

— Э-э… Не понимаю, что это значит.

— Ты меня удивляешь, Элис. Можно было подумать, ты знала, во что ввязываешься.

— Во что я ввязалась?

— История стара как мир. Вспомни Аристотеля и Филлиду. Мерлина и фею Моргану. Мальчики у нас на кафедре никогда не учатся. Голодные звери. Ты в Кембридже. Разве ты не знала?

Элис не могла понять, шутит ли Хелен. Отсылка была ясна; Элис тоже видела гравюру с обнажённой Филлидой, возлюбленной Александра, верхом на Аристотеле. Это было очень смешно; Аристотель выглядел нелепо, но Элис не понимала, чем это поможет её дальнейшей карьере.