Но решимости окончательно со всем покончить она так и не нашла. Не из страха перед болью — в тот период Элис уже не была уверена, что способна её чувствовать, — а из-за стыда. Даже после всего, несмотря на оцепенение, в ней оставались догматы научного мира, так глубоко выжженные в костях, что даже в минуты величайшей слабости она слышала их отголоски.

Если она умрёт, все решат, что она потерпела неудачу.

«Бедная Элис, — скажут они. — Ещё одна ученица Граймса, которую он свёл с ума». И Белинда прищёлкнет языком и сплетническим тоном скажет следующему потоку аспирантов с горящими глазами: «Уверена, все вы слышали и об Элис, бедной девочке. Помните: если вам захочется поговорить, всегда можно обратиться в психологическую службу».

Элис могла выдержать сколько угодно боли. Но такого позора — нет. Уважение к ней как к учёному по-прежнему оставалось важнее всего.

Поэтому она продолжала плестись вперёд: ходила на лекции, отрабатывала положенные часы в лаборатории, проверяла работы, чертила пентаграммы и набивала мозг всевозможными бесполезными сведениями. Пока Элис находилась в лаборатории и билась над такими сложными переводами, что ни о чём другом думать не получалось, ей удавалось занять ум настолько, чтобы не подпускать воспоминания.

Но стоило выйти с кафедры, как воспоминания хлынули обратно. Элис не спала — только лежала в темноте и смотрела в потолок, а в воображении над ней нависало лицо профессора Граймса. Перестала есть: от всего, что попадало в рот, скручивало желудок. Волосы начали выпадать. Кожа посерела. Люди звали её, пытались помочь. Элис почти их не слышала и не отвечала. В ушах постоянно стояло странное жужжание. Мир казался приглушённым и искажённым, словно она двигалась под водой.

И всё же она продолжала. Больше делать было нечего. План, если его можно так назвать, состоял лишь в том, чтобы оставаться автоматом до тех пор, пока центр не перестанет удерживать целое, и она против воли не рассыплется на части.

Но первым раскололся профессор Граймс — в буквальном смысле: центробежная сила живомёртвой энергии мела, копившейся миллионы лет, разорвала его плоть, внутренности и кости.

А Элис стояла неподвижно, с лицом, забрызганным мозгами, осколками черепа и кровью Граймса, и не могла перестать смеяться. Потому что выход всё-таки открылся. И в тот миг самым смешным на свете казалось, что он всё равно ведёт прямиком в Ад.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Когда она закончила, Питер долго молчал. Элис была ему благодарна: она бы сникла, если бы он разразился одной из обычных сочувственных тирад. Мне так жаль, почему ты мне не рассказала, какой ужас, что с тобой такое случилось. Питер не пытался ничего исправить. Он просто её выслушал.

В какой-то момент он взял её за руку. Большой палец снова и снова скользил по ложбинкам между костяшками. Бессознательный порыв, знала Элис: он не умел сидеть спокойно, ему вечно требовалось что-нибудь вертеть в руках. Не её рука — так кусок мела. И все же это прикосновение утешило её сильнее, чем любое другое за последние месяцы.

Прежними они не стали. Но впервые на памяти Элис им, казалось, удалось быть честными друг с другом.

Наконец Питер заговорил.

— Но ты была так уверена.

— В чем?

— Что его нет в Круге Желания.

— Круг Желания — для влюбленных, — сказала Элис. — А это любовью не было.

Питер обдумал её слова и кивнул.

— И что же ты придумала?

— В смысле?

— Как вытащить профессора Граймса отсюда живым. — Он отпустил её руку. — Ты видела мой план. А каким был твой?

Терять уже нечего, подумала Элис и подтянула к себе рюкзак.

— Не уверена, что план у меня вообще был.

— В каком смысле?

— Я все твердила себе, что пришла вернуть его. — Она выудила блокнот. Переплет и края размокли, но страницы оставались сухими, а записи — разборчивыми. — Только знаешь что? Я так и не придумала, как это сделать. Все повторяла себе: время уходит, надо отправляться, с остальным разберешься по дороге. Но додумалась лишь до этого — и даже не уверена, что оно сработало бы.

Она открыла блокнот на самом конце, на последних записях перед тем, как начертить пентаграмму для спуска в Ад.

— Две недели назад я нашла слоговую азбуку фессалийской ведьмы Эрихто.

— Эри-кто?

— Эрихто.

— Никогда о ней не слышал.

— И не мог. С Эрихто все непросто. Вечно остается где-то на полях, в главные архивы не попадает. По-моему, она была довольно искусным магом, просто современникам её искусство казалось слишком жутким и противоестественным, чтобы как следует его описать. Я и сама никогда бы о ней не узнала, если бы… ну, к тому времени, как мы сюда перебрались, я уже копалась в весьма странных вещах.

Она пролистала блокнот назад.