— О, всякими ведьмовскими штуками. Пеной убитых бешеных псов. Рысьими потрохами. Морскими пиявками. Всей чудовищной мерзостью природы. Лукан не скупится на подробности.

— Боже мой.

Элис прочистила горло.

— А ещё я его выкопала.

— Ну вот.

— Да и выкапывать там было почти нечего.

— Не сомневаюсь.

— Но понимаешь, это работает, потому что ты не пытаешься вернуть душу к жизни, — сказала Элис. Остальное она выпалила как можно быстрее — механически, будто зачитывая аннотацию. — Можно обойти все космологические проблемы жизни, смерти, воскрешения и прочего, поскольку этой версии Граймса больше не позволено общаться с живыми. По-настоящему живым он не будет. Только голосом. Отпечатком. Моим. Целиком моим. Моей вещью. Я смогу играть с ним, ставить над ним опыты, допрашивать или даже — просто — запереть в чулане и забыть на много лет.

Ну вот. Она это произнесла. Элис выдохнула, вскинула подбородок и приготовилась выслушать приговор.

— Понятно. — Питер склонил голову набок. — Это… гм. Любопытно.

— Ты думаешь, это ненормально.

— Нет, я думаю… — Он моргнул и задумчиво посмотрел на страницы. — Думаю, с учетом обстоятельств ты проделала очень впечатляющую работу. Твоя изобретательность поразительна.

— А. Ну… спасибо.

— Как долго ты держала бы его в живых?

— Эту часть я тоже толком не продумала.

Действительно, в плане оставалось немало непродуманных деталей. Как объяснить остальным на кафедре оживший труп. Как не дать Граймсу звать на помощь. Как убедить диссертационную комиссию, что из хрипло бормочущей груды гниющей плоти и костей и вправду говорит душа профессора Джейкоба Граймса, а не нанятый студент бакалавриата, спрятавшийся под половицами.

Что ж, пожалуй, было очевидно, почему она этого не продумала. Можно сколько угодно убеждать себя, будто речь шла о спасении. Но дело никогда не было в рекомендательных письмах. Только в мести, в чертовой власти над ним и в желании заставить Граймса наконец понять, каково быть чужой игрушкой. Все это было лишь горячечным бредом. А Питер слишком умен, чтобы хоть на секунду поверить в иное.

— Хотя лучше мне от этого не стало бы. — Элис подтянула колени к груди. — В том-то и беда. Я надеялась, что станет, но чем больше думаю, тем яснее понимаю: мне хочется этого лишь потому, что так поступил бы он. Идеально граймсовское решение, понимаешь? Жестокое, эффективное, шокирующее. Он никогда не останавливался на полпути — всегда шел насквозь. И в глубине души это даже будоражит какую-то часть меня. Потому что я снова и снова представляю, как он просыпается и видит, что я натворила. — Она беспомощно рассмеялась. — И продолжаю мечтать, что он оглядится и скажет: молодец.

— Знаешь, — сказал Питер, — по-моему, сказал бы.

— Он отпечатался у нас в сознании, — сказала Элис.

— О да. — Питер печально улыбнулся ей уголком рта. — И не вытравишь.

Оба опустили взгляд на блокнот.

С тех пор как Элис нацарапала эти заметки, она к страницам не возвращалась. Теперь её потрясал собственный почерк — лихорадочные каракули, ничем не похожие на привычные аккуратные буквы. Элис помнила последние часы поисков: как сидела, сгорбившись над текстами Эрихто, у тусклой, гудящей лампы и заставляла руку поспевать за несущимися мыслями. Порой она так сильно давила карандашом, что грифель ломался, оставляя темные пятна. Блокнот Питера по сравнению с её блокнотом выглядел совершенно безобидно. Её же записи походили на творение безумца.

Она тихо спросила:

— Значит, ты не считаешь меня сумасшедшей?

Питер протянул руку; его пальцы сомкнулись вокруг её пальцев.

И хотя они просто молча сидели, хотя решения и выхода по-прежнему не было, голова у Элис почему-то прояснилась сильнее, чем за долгое-долгое время. Внутри воцарилась тишина, мысли улеглись. Будто до сих пор она барахталась в воздухе, молотила руками и задыхалась, а теперь кто-то наконец дал ей место, куда можно приземлиться.

ВРЕМЯ СКОЛЬЗНУЛО ВПЕРЕД. ЧЕРЕП ПРОДОЛЖАЛ куковать. Поначалу Элис ещё проверяла часы, но вскоре перестала. Минуты, часы — это уже не имело значения. Выхода не было.

Семейство Крипке не появлялось. В Элис шевельнулась слабая надежда: вдруг Крипке о них забыли, вдруг вместо страшной кровавой смерти они тихо задохнутся. Семейство никуда не торопилось. Крипке незачем было вступать в схватку с двумя взрослыми. Достаточно подождать. А времени у семейства имелось сколько угодно.

Она подумывала поплакать, но стояла такая жара и сушь, что влаги, способной превратиться в слезы, в теле уже не осталось.

Значит, это конец? Элис оглянулась на свою жизнь — на все мечты, усилия, отчаянные устремления — и не ощутила ничего, кроме жалкого веселья при мысли о том, где в итоге очутилась.