— Но дело не… То есть то, как они обращаются с женщинами, несправедливо.

Губа Хелен изогнулась.

— А, теперь ты феминистка!

Это был колкий выпад — первые очертания ловушки, но Элис была слишком подавлена, чтобы заметить, куда угодила. Хелен ежегодно устраивала в Кембридже конференцию «Женщины в магии», но Элис ни разу туда не ходила. Никто из её потока не утруждал себя этим. Белинда однажды сходила на первом курсе и вернулась, закатывая глаза: Кучка старых карг, мечтающих, чтобы мужчины передохли. Нет, на потоке Элис не было феминисток; они открещивались от этого ярлыка и считали, что он принесёт лишь неприятности.

— Я не это имею в виду, — сказала Элис. — Я просто… не знаю, что делать.

— Разумеется. — Хелен поставила чашку. — Тогда зачем ты пришла ко мне?

Это же очевидно, подумала Элис. Почему, по мнению Хелен, она пришла сюда, а не в кабинеты Каспара Стюарта или Аарона Бёрна?

— Потому что у нас столько общего?

Это тоже был вопрос с подвохом, но Элис проглотила наживку. Она решила, что ей предлагают солидарность, и не смогла не кивнуть.

— Нет, дорогая. — Хелен скрестила руки и наклонилась вперёд. — Как выясняется, у нас нет ничего общего.

Ловушка захлопнулась.

— Такие девушки, как ты, презирают таких женщин, как я. Разве не так? Вы считаете, что мы зря настаиваем на особенностях нашего пола. Вы стыдитесь нашего активизма. По-вашему, мы слишком много жалуемся.

Обвинение было справедливым: всё это — правда. Но до сих пор всё это жило в Элис лишь как тайное, исподтишка лелеемое убеждение. По-настоящему оправдать его она не могла.

Хелен продолжила:

— И почему бы вам так не думать? Вы никогда не знали, что такое запертая дверь. Ваши матери получили образование, ваши школы принимали и мальчиков, и девочек, поэтому вам кажется, что весь мир перед вами открыт. Вы хотите носить брюки и рубашки без бюстгальтера, пить с парнями всю ночь напролёт и требуете, чтобы все относились к вам одинаково.

Элис поняла: Хелен долго ждала возможности произнести эти слова; копила эту тираду, наблюдая в коридорах за Элис, Белиндой и остальными, и ждала, кто зайдёт первой. Дело было уже не в Элис. Даже не в Граймсе. Хелен хотела наконец высказаться, а Элис служила лишь аудиторией.

Хелен подалась вперёд.

— Разница между такими женщинами, как я, и такими девушками, как ты, в том, что мы всегда понимали: битва не окончена. Ваш поток решил жить так, будто правила на вас не распространяются. И, кажется, это работает. Я отдаю вам должное, я вас поддерживаю. Хотела бы и сама так жить. Но нельзя кричать «Волк!», едва что-то пошло не по-вашему. Ты должна понять, Элис: нельзя искать убежища в феминизме только тогда, когда тебе это удобно.

— Я не кричу «Волк!», — отчаянно сказала Элис. — Мне просто… мне нужен совет…

— Значит, хочешь сменить научного руководителя? Хочешь работать со мной?

Вопрос застал Элис врасплох. Она не собиралась просить об этом; даже не рассматривала такой выход. Наверное, лицо выдало мысли, потому что Хелен рассмеялась.

— Конечно, не хочешь. Ты недостаточно меня уважаешь. Считаешь, что я… как там? Жена, пристроенная на должность, в утягивающем поясе?

— Я не…

О да, Элис именно это и говорила. Все они так говорили. Сначала сплетни до них доносили научные руководители, потом они хихикали между собой, засиживались допоздна в пабе и рассказывали истории: Хелен вообще что-нибудь публикует? Хоть кто-то принимает Хелен всерьёз? Что будет, когда он разведётся с этой коровой? Но профессора были куда ближе к источникам слухов, чем всем казалось. Элис следовало об этом помнить, ведь она знала, насколько хорошо Граймс осведомлён обо всём, что кто-либо говорил о нём.

— Разумеется. — Хелен прочла подтверждение на её лице. — Значит, нет. Тогда хочешь обратиться в полицию?

— Что? Нет…

— Подать официальную жалобу? — Хелен явно развлекалась. — Хочешь, чтобы университет вынес ему выговор и заставил написать тебе письмо с извинениями? От этого тебе станет легче?

— Нет…

Хелен вскинула руки.

— Тогда помоги мне понять. Что мы здесь делаем, Элис? Чего ты хочешь?

Элис почувствовала себя такой дурой.

Почему у неё не было ответа? Почему вопрос оказался таким трудным? Словно Элис села сдавать экзамен и обнаружила, что не понимает ни одной темы. Все противоречия сошлись в одной точке, а синтезировать ответ не получалось, потому что ни одна из её позиций не имела смысла. Она хотела внимания Граймса, но также его уважения. Обожала его власть — пока та не обернулась против неё. Не желала особого отношения из-за своего пола и всё же чувствовала, что с ней поступили так, как можно поступить только с женщиной. Хелен была права: нельзя получить всё, нельзя держаться всех этих убеждений и по-прежнему жаловаться. Но разве здесь не было всё-таки чего-то дурного? Разве Элис не имела права чувствовать боль?