Элис застыла, заворожённая и объятая ужасом, и гадала, хотела ли присоединиться к этой сцене. Шарлотта снова застонала. Рука Элис соскользнула и задела лабораторный стакан. Тот не разбился — стоял слишком далеко от края, — но звякнул о соседний, и звук пронзил комнату.

Профессор Граймс поднял голову и из-под полуопущенных век впился взглядом в Элис. Ласк он не прекратил.

Сердце Элис замерло.

Она схватила пропуск и поспешила наружу. Всю дорогу из здания взгляд профессора Граймса жёг ей спину, и только выскочив через парадные двери в холодную ночь, Элис наконец вдохнула.

Она не думала, что Шарлотта когда-либо узнала о её присутствии. Иногда Элис гадала об этом, встречая её в коридоре. В следующие недели она замечала, как Шарлотта оживлялась, когда профессор Граймс проходил мимо её кабинета, как опускались плечи, если он не отвечал на её приветственный взмах рукой. Замечала небольшие перемены во внешности: Шарлотта перестала красить губы, больше не подбирала туфли в тон блузкам, всё чаще её волосы выглядели немытыми и нерасчёсанными. Замечала, как Шарлотта испепеляла взглядом других женщин на кафедре, особенно Белинду: щурилась, ломала пальцы. Иногда, вглядываясь в осунувшееся лицо Шарлотты с тенями под глазами, Элис думала, что та ей откроется. Но в ответ получала лишь вежливое: «Доброе утро, Элис».

Порой она спрашивала себя, не выдумала ли всю сцену, не преувеличила ли; ведь во время поздних авралов её мысли вечно уносило прочь.

Но выбросить её из головы не получалось. В конце концов, память Элис была непогрешима.

Она не могла смотреть на профессора Граймса, не вспоминая смех Шарлотты, подскакивающие бёдра, восторженные вздохи. Не могла слышать его голос без того низкого рычания.

Заставь меня.

И Элис начала путать эти панические вспышки памяти с собственными желаниями — ведь если она сама раз за разом их вызывала, значит, сама была виновата, разве нет? Она не увидела бы столько, если бы сразу дала о себе знать, если бы не была такой извращённой, такой порочной, если бы не рвалась остаться и смотреть.

Элис не могла понять, где заканчивался проступок профессора Граймса и начиналось её соучастие. Не могла разобраться, что сделала неправильно.

Поэтому, когда всё стало невыносимо — когда начало мешать занятиям, когда ей стало казаться, что в его глазах она уже не настоящий учёный, а просто пара ног, — винить было некого, кроме самой себя: она вела себя как влюблённая пустоголовая шлюха.

Ей следовало с самого начала быть умнее.

Она была ягнёнком, который сам вошёл в львиное логово, потому что захотел узнать, из-за чего столько шума. В глубине души какая-то её часть хотела быть пожранной. И Элис казалось: профессор Граймс наверняка прочёл это в ней в тот миг, когда поймал её взгляд той ночью. Возможно, он знал это о ней всегда.

ЭТО СЛУЧИЛОСЬ В ТУ НОЧЬ, КОГДА ОНИ ВЕРНУЛИСЬ с ужина по случаю премии Леверхалма; у них кружилась голова, оба ликовали и были пьяны от внимания, которым весь вечер их осыпали. Они сели на поздний поезд с Ливерпуль-стрит, затем взяли такси до кафедры — именно кафедры, а не своих домов, потому что ещё на вокзале профессор Граймс решил: сначала они непременно должны заехать к нему за какими-то бумагами. Окрылённая и вымотанная Элис не задумалась над этой жалкой отговоркой.

На кафедре они без конца хихикали и натыкались на предметы. Профессор Граймс потерял равновесие и смазал рукой алгоритмы, которые Мишель всю неделю разбирала на доске: пять пальцев прочертили идеальную дугу сквозь плотные слои мела, и обоим это показалось невероятно смешным. В кабинете профессор Граймс предложил заранее начать составлять планы занятий на следующий семестр — нелепая уловка, ведь ни один из них не был в состоянии планировать занятия.

В кабинете они стали живой диорамой двух дураков: врезались в двери, роняли вещи, не попадали ключами в замки. Очень пьяная и изо всех сил цеплявшаяся за этот предлог, Элис перерыла стол профессора Граймса в поисках раздаточных материалов к его лекции. В ту минуту найти эти листы казалось самым важным делом на свете.

— Они же были здесь, — повторяла она. — Я вчера их распечатала. Они были здесь.

— Элис, — сказал профессор Граймс.

Она выпрямилась и обернулась.

Он пересёк комнату и взял её лицо в ладони.

Жест мог быть романтическим, но единственное, что поняла Элис, — она в ловушке. Его железная хватка сплющила ей щёки. Вблизи его лицо было таким огромным, невыносимо огромным, словно разрослось на экране телевизора.

Черты, о которых она мечтала столько ночей, — густые тёмные брови, резко очерченный нос — теперь, в нескольких дюймах от неё, вдруг казались гротескными. Слишком человеческими, слишком жаждущими. Все качества, которыми Элис восхищалась, — гениальность, блеск, острый и жестокий интеллект — всё-таки были вписаны в грубое смертное тело. От его дыхания несло резко и кисло; Элис подавила рвотный позыв.