Элис понятия не имела, чего хотела от их союза. Хотела, чтобы профессор Граймс её пожрал. Хотела стать куском плоти в руках Сатурна. Хотела стать им. Что именно — она не знала.

Элис не была дурой. Она понимала, что связь с научным руководителем поставит карьеру под угрозу. Ещё до знакомства с профессором Граймсом Белинда и Хилари не раз её предупреждали. На приглашения поужинать или выпить Элис неизменно отвечала беспечной ложью: у неё есть парень, она несвободна. Не одевалась слишком непринуждённо и ни в коем случае не оставалась с ним наедине за закрытыми дверями. Все эти приёмы она усвоила за пять лет, проведённых женщиной в научном мире.

Но до чего же волнующе было идти по самой грани, существовать в пограничном пространстве между добродетелью и грехом. Как трепетало сердце, когда его взгляд останавливался на ней во время лекции, когда уголок рта одобрительно приподнимался в ответ на её замечание. Как ей нравилось быть его любимицей — Элис справилась, а всем остальным следует брать с неё пример.

Она знала, что он считает её привлекательной. Элис замечала слишком много долгих взглядов, слишком много прикосновений к плечу, затягивавшихся дольше положенного, чтобы сомневаться: дай ему возможность — профессор с ней переспит. Пока она не пользовалась этой возможностью, знание давало извращённое ощущение власти. Ведь она могла, могла; нужно лишь сказать «да». Элис понимала: возможно, именно поэтому он выбрал её своей аспиранткой и брал на конференции и в исследовательские поездки. Знала, что говорили о профессоре Граймсе за закрытыми дверями, а иногда и ему в лицо. Он любит появляться с хорошенькой девушкой под руку. Что ж, если дело ограничивалось рукой, ничего страшного. Фаворитизм был вполне приемлем, пока приносил ей пользу.

Элис умела идти по грани. Ей нравилось ослеплять всех на конференциях профессионализмом и самообладанием, юбками-карандашами и цокающими каблуками. Она криво усмехалась сальным шуткам старой гвардии и отшивала каждого, кто к ней подкатывал.

Однажды Элис услышала, как профессор Граймс сказал молодому мужчине, который весь вечер ей улыбался:

— Не трать силы на Элис. Для неё работа важнее всего.

Несколько дней Элис втайне ликовала из-за этого комплимента. Он принимал её всерьёз. Считал, что работа для неё слишком важна!

Элис думала, что научилась воплощать невозможный идеал: девушка безусловно трахабельная, но недоступная, а значит — добродетельная и совершенная. Девушка, которая была всем сразу. Вторая волна феминизма угасала, и все девушки поколения Элис устали слышать, будто родились для того, чтобы их насиловали, угнетали, заставляли молчать. Наверняка картина этим не исчерпывалась; наверняка в самой их женственности заключалась какая-то власть. Элис была привлекательной и сдержанной, и потому чувствовала себя выше других, даже когда видела, как профессор Граймс скрывается в гостиничных номерах с другими участницами конференции. Элис отличалась от них. Они были будущими жёнами, а она — магом.

Однажды Элис работала допоздна, когда профессор Граймс вошёл в лабораторию с хихикающей, пошатывающейся блондинкой. Новой секретаршей кафедры. Элис встречала её лишь однажды — в начале той недели, когда относила стопку проверенных работ в почтовые ячейки студентов бакалавриата. Её звали Шарлотта, она была из Кенсингтона и обладала той бойкой, ухоженной деловитостью, из-за которой становилось неловко отнимать у неё время. У неё были блестящие волосы цвета сливочного масла. У неё были ноги бывшей танцовщицы.

— Ой! — ахнула Шарлотта. — А ну прекрати.

— Заставь меня, — сказал профессор Граймс, и ничего менее профессорского Элис от него ещё не слышала.

— Ах ты негодный… — начала Шарлотта и захихикала, когда профессор Граймс уткнулся лицом ей в шею. — Ах ты, большой злой волк.

Элис не могла пошевелиться.

Она имела право здесь находиться — более того, профессор Граймс знал, что она здесь: именно он и попросил её задержаться. Скорее всего, просто забыл, но это не означало, что Элис делала что-то дурное, даже если свет был выключен, даже если любой разумный человек решил бы, что лаборатория пуста. И всё же ей следовало обозначить своё присутствие, а раз она не сделала этого, когда они вошли в здание, то теперь не могла, не напугав их.

До двери не добраться незамеченной. Элис не хотела прятаться под столом, как дура. Её охваченный паникой разум видел лишь один выход: стоять на месте с колотящимся сердцем и отвисшей челюстью и смотреть, как профессор Граймс кружит Шарлотту по лаборатории.

К счастью, профессор Граймс направлялся в свой кабинет. Только бы они вошли и закрыли дверь. Тогда Элис сможет незаметно ускользнуть.

Они не дошли. Начали целоваться, прижавшись к меловой доске. Шарлотта ахнула. Профессор Граймс подхватил её под бёдра, впечатал спиной в стену и сделал руками нечто, отчего голос Шарлотты подскочил на несколько октав — один стон, пробежавший вверх-вниз по гамме.