Он направил фонарь вверх. Высоко над ними, в борозде валуна, сидела кукушка на пружине — вырванные внутренности часов. Ку-ку. Точно такая висела в комнате отдыха аспирантов, только кричала мучительно громко. Когда каждый час птица выскакивала, все немедленно ставили чашки, поднимались и уходили. Никто не выносил этого звука: он напоминал, что день убывает, и отмечал зря потраченное время. Эта кукушка качалась взад-вперёд на ржавой пружине и высовывалась каждые тридцать секунд. Зов был негромким, но расходился всё дальше; задорное «ку-ку» таяло, превращаясь в вой ветра над песками. Сигнал, подумала Элис. Идите сюда. Мы кое-что нашли.

В голове сама собой всплыла мрачная улыбка Элспет.

Как думаете, почему они любят живых?

Элис постаралась замедлить дыхание.

В панике невозможно думать — этот урок вбивали каждому юному магу. Элис пыталась затянуть разум в смирительную рубашку сосредоточенности, необходимой для решения экзаменационного задания. Ведь это всего лишь задание, пусть очень сложное, и нельзя терять голову. Нужно только забыть о ставках, сохранять спокойствие и пройти все стандартные этапы, которыми распутывают работу другого мага. Найти пентаграмму, найти изъяны — слабые формулировки, неуклюжие конструкции, — а затем разрушить нереальность новым слоем вымысла…

Но смысла не было. У Крипке имелось очень много времени, чтобы довести искусство до совершенства. Их работа не имела швов. Это читалось в смелых, уверенных линиях; в изобретательности, с которой каждый штрих был вписан в пейзаж. И чем дольше Элис искала, тем сильнее нарастало давление в груди.

Элис прекрасно знала этот подкрадывающийся ужас. Почти в каждом исследовательском проекте наступал момент, когда понимаешь: пора прекратить попытки, всё время и все силы, вложенные в когда-то многообещающую гипотезу, ведут в никуда. Можно попробовать идти дальше, но, однажды поселившись внутри, зерно сомнения лишь разрастается; его побеги пронизывают лёгкие, лишая способности дышать и думать. И чем сильнее пытаешься выскрести из своих усилий хоть какой-то положительный результат, тем больше нитей проекта распускается, тем сильнее уходит из-под ног песок — пока весь вымысел не осыплется и не придётся признать: это просто не сработает.

Обученный маг привык к подобной панике. Как показал Томас Эдисон, наука и означала неудачу; наука означала понимание того, когда пора смириться с потерями, начать заново и раздобыть новое финансирование, новые гипотезы, материалы и идеи. Если умеешь играть, всегда можно выйти на поле снова. Всегда можно придумать что-нибудь другое.

Только на этот раз речь шла о жизни и смерти, а начинать заново было негде. Оставалась лишь неизбежность встречи с Крипке и их мелом, жаждущим крови.

— Нет, — прошептала Элис. — Нет, нет, пожалуйста…

Но это не имело значения. Поиски ничего не дали; куда бы она ни направляла фонарь, всюду была лишь безупречная иллюзия — ни крупинки мела.

Питер сдался. Он сидел у стены, обхватив голову руками. Всё его тело тряслось, но Элис лишь спустя мгновение поняла: он смеялся.

— Элспет была права, — сказал он. — Мы такие идиоты.

— Не говори так, — сказала Элис.

— Я был жив. — Его плечи судорожно тряслись.

— Я был жив, я был счастлив, со мной всё было хорошо, и всё равно я спустился сюда ради этой дурацкой затеи…

— Она не была дурацкой.

— Она была совершенно бессмысленной…

— Мы пришли за Граймсом, это того стоило…

— Ой, замолчи, Ло. — Питер прижал ладонь ко лбу.

— Ты не слышишь, как отчаянно это звучит? Всё это лишь затем, чтобы ты побежала обратно и снова стала его любимицей…

— Его любимицей?

— В этом вся ты, разве нет? — Он с жестокой издёвкой заговорил высоким, жеманным голосом.

— О, профессор Граймс! Вы такой умный, профессор Граймс! Возьмите меня в Рим, возьмите в Венецию — я хочу только висеть у вас на руке и пить апероль-шприц…

— Мёрдок, прекрати. — Элис едва не дала ему пощёчину.

— Ты ни хрена не знаешь.

— Разве? — Глаза Питера покраснели. — Ты же в него влюблена? Разве не в этом весь смысл?

Элис не знала, рассмеяться или закричать. Наверняка он шутил. Но Питер продолжал смотреть на неё влажными, печальными глазами, и Элис поняла: он верил в собственные слова.

— Я ненавижу этого человека, — сказала она. — Когда он умер, я впервые смогла вздохнуть.

— Тогда зачем ты здесь? — яростно прошептал Питер. — Зачем, чёрт возьми…

— Потому что это моя вина. — Элис судорожно выдохнула. А потом вслух произнесла слова, которые месяцами проглатывала, потому что вслух они стали бы правдой, а Элис не хотела, чтобы это было правдой:

— Я его убила.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ