Это был не тот Блейк, которого я знала.

Прежде чем я успела себя остановить, слова сами сорвались с губ:

— Кажется, я уже это сделала.

Я почувствовала, как он повернул голову, пытаясь посмотреть на меня сверху вниз.

— Что?

Губы вдруг пересохли. Я осторожно облизнула их.

— Простила тебя, идиот. Кажется, я уже простила тебя.

Он промолчал. И хорошо.

Я продолжила:

— К тому же не только я что-то потеряла, верно? Эния. Мне... правда жаль, Блейк. Мне жаль твою сестру.

Его взгляд опустился.

Огонь между нами всё ещё был. Но теперь он стал спокойнее. Огонь, который можно удержать в очаге. Не тот бушующий лесной пожар, каким он был ещё несколько мгновений назад.

— Я никогда не ожидал... этого, — сказал Блейк тихим голосом. — С тобой. Когда-либо снова.

Я слегка отстранилась от него, чтобы поднять голову и увидеть его лицо.

Один глаз был штормового серого цвета.

Другой был... изуродован.

Он мог бы носить повязку. Но до сих пор этого не делал.

Это было так похоже на Блейка — даже не пытаться облегчить другим восприятие правды о своей внешности.

Я очень осторожно провела кончиком пальца по контуру его глазницы.

— Рядом с тобой мне кажется, будто я сгораю заживо, — прошептала я. — И самое ужасное... мне всё равно. Я не хочу, чтобы это прекращалось. — Я покачала головой. — Даже после всего дерьма, которое произошло между нами.

Блейк мягко коснулся своим лбом моего, и его дыхание смешалось с моим. Этот жест был нежным, почти драконьим.

— Ты единственная часть этого места, которая не кажется отравленной, Пендрагон, — прошептал он в ответ. — Ты единственное, что кажется настоящим. — Он глубоко и прерывисто вдохнул. — Когда я рядом с тобой, мне хочется верить, что я могу стать кем-то лучше, чем был до сих пор.

У меня защемило сердце от беспощадной искренности его слов.

Я подняла руку, и мои пальцы скользнули вдоль линии его челюсти, задержавшись на шрамах, всё ещё уродовавших его лицо.

Каждый след был историей, приведшей нас сюда.

Каждый шрам был свидетельством того, на какие жертвы он был готов ради меня.

— Ты уже стал, — прошептала я.

Его взгляд смягчился, серые глаза стали менее штормовыми, и я сказала себе, что красный отблеск, который мне почудился в них раньше, был лишь игрой моего воображения. Блейк не был Виктором. Только мой страх заставлял меня видеть сходство там, где его не было.

Мы лежали вместе, медленно дыша, и этот момент был временным островком покоя в маленьком укрытом уголке нашего хаотичного мира.

Глава 8

Флоренс

Я была трусихой. Я это знала. Моя мать, вероятно, тоже это знала, хотя ей бы и в голову не пришло назвать это таким словом. Даже флаффин, сидевший у меня на ногах, это знал.

Я почесала Невилла по голове, и флаффин громко замурлыкал, всё его маленькое тельце завибрировало от удовольствия. На мгновение я представила, как становлюсь флаффином, с бесконечными солнечными лучами, лакомствами и снами, о которых только можно мечтать. Но я не была флаффином. Я больше не была даже самой собой. Теперь я была чем-то другим.

Чем-то новым. Наездницей.

Это слово казалось пугающим, даже когда я произносила его молча, у себя в голове. Оно не было моим словом. Оно не было мной. Наездница — это слово принадлежало Медре. Кому-то храброму, смелому и отважному. Той, кто не боялась взобраться на покрытое чешуёй чудовище, изрыгающее огонь.

Мне принадлежали книги. Мне принадлежал горячий чай. Мне принадлежали бесконечные проекты и дополнительные задания. Именно ради этого я жила. Мне суждено было стать стратегом. Или целительницей. Или, что ещё лучше, и тем, и другим одновременно. Я должна была проводить свои дни в помещении, в полной безопасности, в комнатах, полных книг, изучая древние сражения или испытывая новые лечебные средства. Конечно, время от времени я выходила бы в свой сад или оранжерею. Растения и книги были куда безопаснее дракона. Всё было безопаснее дракона.

Я бросила взгляд через комнату, где моя мать сидела, сгорбившись, на розово-зелёном диване с цветочным узором, окружённая стопками книг и покусывающая кончик пера. Её чашка с чаем стояла на маленьком столике, всё ещё полная. Совершенно холодная, разумеется. Я посмотрела на свою чашку — тоже холодную, но наполненную лишь наполовину.

Передо мной лежали три раскрытые книги, а в руке я держала перо. Я должна была писать эссе для занятий профессора Алленвейл, дополнительную работу, чтобы компенсировать то, что я вообще не посещала занятия с тех пор, как… с тех пор, как это произошло.

Я заставила мать отнести записки моим профессорам, записки, в которых солгала, что заболела. Это было по-детски, незрело и глупо. Но понимание этого меня не остановило.