— Привет, мам, мы просто разговаривали, пока разбирали продукты, — щебетнула я с натянутой улыбкой. — Как работа? Надеюсь, сегодня с тобой никто не спорил, эти жмоты. О боже, приходил тот странный тип, который в тебя влюблён? А как насчёт…

— Какие продукты? — спросила мама, обрывая мою болтовню, которой я пыталась отвлечь её. Рядом со мной Селеста скрестила руки на груди и оскорблённо фыркнула. Предательница.

Заламывая руки, я пыталась придумать правдоподобное оправдание и одновременно вспомнить, какие уже использовала. Мама не была идиоткой.

— Ну, — начала я, чувствуя, как спина вспотела несмотря на холод. — Ещё одна рядовая переезжает из округа Шам в Звёздный округ, потому что устала от нового комендантского часа, и она отдала мне всю еду, которую не собиралась брать. Довольно мило с её стороны, да?

— Ой, пожалуйста, — прошептала Селеста мне на ухо, пока мама открывала ледник. Ещё одна вещь, за которую я заплатила деньгами от краденого. И которую я держала холодной с помощью заклятия, сделанного магией, которую все они с каждым днём будто ненавидели всё сильнее. — Мама не настолько глупа, чтобы поверить, что у этой таинственной шайтанки оказались ровно те продукты, которые нам нужны.

С улыбкой на лице и взглядом, прикованным к глазам Селесты, я сказала:

— Но молока и моркови у неё не было, так что они нам всё ещё нужны.

Селеста ударила меня по руке.

— Идиотка.

— Идиотка, — передразнила я.

— Идиотка, — протянула она в ответ. Наша старая привычка копировать друг друга капризными голосами вылезла вместе с напряжением.

— Ну и ничего страшного! — мы обе повернулись к маме, снова наклеив улыбки на лица. — Я всё равно собиралась завтра рано утром пройтись по лавкам, так что куплю. — Она махнула рукой и широко зевнула, потом взяла чашку с места, где та сушилась на стойке рядом с ведром свежей воды, и наполнила её. Всё это время напряжение, казалось, снова заполняло комнату.

Звёзды, да мне сегодня вообще передышки не дадут.

— Послушайте, — она повернулась ко мне, глаза грустные. — Звёздочка. Ангел, — о нет. Только не детские прозвища. Значит, всё плохо. — Нам с папой нужно поговорить с вами обеими о чём-то серьёзном, когда он проснётся.

— Я уже не сплю, — раздался из коридора позади нас глубокий, напряжённый голос отца. Коридор вёл к двум спальням. Повернувшись, я увидела его, когда он въехал в комнату. Колёса кресла глухо стукнули о порог кухни. Чёрные как смоль волосы беспорядочными кудрями лежали на голове, а тёмно-коричневая кожа выглядела нездоровой после последней болезни, пытавшейся его убить.

— Прости, дорогой, мы не хотели тебя разбудить. Как ты себя чувствуешь?

Как всегда, она встретила его на полпути, наклонилась, обвила руками его шею и прижалась губами к его губам. На их любовь стоило смотреть. Прекрасная связь, доказывающая, что встреча с родственной душой способна пережить даже самые тяжёлые преграды.

— Горло болит, но в остальном сегодня было не так плохо. Думаю, простуда проходит, — с улыбкой, от которой мы с Селестой застонали, он схватил маму за бёдра и усадил к себе на колени. — Я скучал.

— Так, вы двое, хватит, — сказала Селеста, замахав на них руками. На секунду мы все рассмеялись. Счастье было здесь и тут же исчезло. Мы уже редко испытывали такую радость. Всё стало слишком тяжёлым. Слишком неопределённым. Слишком большим для нас.

И вот так атмосфера в комнате изменилась, и жизнь снова стала тяжёлой.

— Итак, — начала мама, и глаза почти сразу наполнились слезами. Папа крепко держал её, не позволяя слезть с колен, пока она говорила. — Мы с твоим отцом разговаривали о будущем, особенно с учётом его здоровья.

И тогда я поняла, что они решили.

Папа не всегда был парализован ниже пояса. Когда мне было десять, он тренировался для забегов, когда не работал плотником и не рассказывал нам истории о временах до войн. Мы не были богаты, далеко нет, но жили намного лучше многих. И, что важнее, папа был здоров.

А потом однажды, будто из ниоткуда, когда он бегал по дому, гоняясь за нами с Селестой, нижняя часть его позвоночника разрушилась.

Соседи говорили, что его наказали сами звёзды. Целители эади боялись, что он дурное предзнаменование. Всё, что я знала в тот момент, это то, что звёзды действительно ошибаются.

Конечно, папа всегда был оптимистичным лучом солнца. Он старательно проходил терапию и, несмотря на то что их с мамой накопления быстро таяли, искренне верил, что всё будет хорошо. Но эади не разрешали получать образование выше базового. Им не давали шанс иметь высокооплачиваемую работу или заниматься чем-то большим, чем то, что шайтаны считали низким трудом.

Если бы только основные роды понимали, что работа, которую они не хотят делать, и держит Даджахим на плаву.

Но папа делал что мог. Пока не начал принимать хайю. Именно тогда мы узнали, что, хотя она продлевает жизнь, хайя разрушает того, кто её пьёт. Она заставляет медленно и мучительно угасать. Поэтому, когда мама открыла рот, я точно знала, что она скажет.

— Мы решили прекратить принимать хайю, — наконец прошептала мама.