Открываю форточку, сажусь на край постели. Строптивая Кошка сворачивается в клубок, что есть сил сжимает покрывало.

Касаюсь ладонью, и Вика вздрагивает. Аккуратно стягиваю одеяло, смотрю на недовольную девичью мордашку. Раскраснелась вся. Говорю же — душно под одеялом.

— Я поклялся тебе один раз, больше повторять не стану — можешь быть спокойна, вреда вам не будет от моих рук. Наберись терпения, женщина. Прояви почтение.

— Ты за кого меня принимаешь? Наложницу из гарема? Алиев, я лучше выпью на брудершафт с чертями, чем буду ходить перед тобой на цирлах! Ты избил всю мою охрану. И меня хотел кокнуть.

Прикасаюсь к Вике, отвожу взгляд в сторону. Пустой совсем, бездушный. Как и я сам. Так много лет ношу траур в сердце, что оно стало камнем. Однако слова Вики заставляют гранит кровоточить.

Я хотел ее, ждал встречи и долго готовился. Я не сгораю от любви к Вике, мои чувства намного больше. Сложно объяснить словами. Это что-то вроде огня, что вспыхивает при каждом вздохе рядом с ней. С того дня, с нашей первой встречи. Но это не любовь.

Я не воспринимаю всерьез колкие слова Вики. Таково воспитание, среда, где росла строптивая черная Кошка. Набираю воздух в легкие, медленно выпускаю ртом, чтобы успокоиться.

— Я разговаривал с твоим братом. Ты скрыла от него свое положение. Скажи…

С чего бы вдруг, но госпожа дергается, будто в кипяток свалилась. Тут же сбрасывает прочь одеяло, плотно прижимается спиной к изголовью постели. Рука сама тянется к животу Росс, не владею с собой. Дотрагиваюсь ладонью и словно чувствую биение маленького сердца внутри матери. Такое ровное, быстрое как у меня.

— …Скажи, это мой ребенок? Ты лжешь, потому что боишься? Я противен тебе?

Ее холодная рука накрывает мою.. Вика дрожит, а ей нельзя беспокоиться.

— Алиев, что с тобой? — ее вторая ладонь касается моей щеки, приподнимает лицо.Вика смотрит на меня распахнутыми темными глазами. — Ты слишком перевозбудился. Мне страшно за тебя...

— Я должен знать. Немедленно. Прямо сейчас. Прекрати юлить!

На последней фразе срываюсь — говорю очень громко, и Вика тут же, как от огня, шарахается в сторону.

— А что будет, если я скажу — да?

Глава 11.

Виктория

Отстраняюсь, встаю с постели. Медленно пячусь назад, взгляда не свожу с темных глаз Фархада. Он быстро успокоился, контролирует себя, каждый жест. Смотрит в ответ слишком холодно, немного щурится и явно подбирает слова.

— Я буду любить своего сына, он получит все самое лучшее. Он будет частью нашей семьи.

Говорит, а на лице и мускул не дрогнет. Фархад еще сильнее поднимает бровь и снова пялится на Кармия Росса.

«Частью нашей семьи». Женька рассказывал, что Алиевы хоть и живут в России, однако законы им не писаны. Фархад, как отец, заберет у меня сына. Отнимет Кармия Росса. Этот мужчина из другого племени.

Моя душа, словно во власти раскаленных тисков. Они вонзаются в сердце до боли, разрывают острыми, как и мои слова, шипами:

— Я не уверена. Возможно, ребенок от другого человека. Не от тебя, Фархад.

— Змея.

У меня мороз по коже, а температура тела Алиева шкалит. Я вижу, как он напрягает свою хищную пасть, стискивает зубы. Ему не хочется сболтнуть лишнего, но мне кажется, его рубашка на груди вот-вот лопнет, настолько глубоко дышит.

Фархад замирает лишь на мгновенье, а после слышит мой пронзительный визг. Фархад срывается, чтобы приблизиться ко мне. Очень сложно, неимоверно, но я успеваю протиснуться в коридор.

Бегу по второму этажу куда глаза глядят. Будто украла в соседском саду яблок, а хозяин плодов вот-вот наградит мой зад солью, выпущенной из старенького ружья.

— Стоять!

Его голос звучит, как гром среди ясного неба, снова обдает мою спину морозной волной. Фархад останавливает меня, крепко схватив за плечо.

Замираю, ничего не слышу, кроме биения своего сердца.

Опустив взгяд, рассматриваю сквозь ресницы белоснежную рубашку Фархада, расстегнутую почти до половины. Смуглую грудь, чуть выше серебряную цепочку с непонятной подвеской. Оберегом. Прописной истиной, что знает только Фархад.

— Ядовитая, бессовестная девка. Почему никому не сказала? Грех на душу взять желаешь? Сына от родного отца утаить хочешь?

Говорит полушепотом, а самого трясет. Раза в два сильнее, чем меня. Он касается моего подбородка, чтоб в глаза ему смотрела. Но в них черная мгла. .

А мой голос больше похож на шипение той, кем обозвал меня Алиев:

— Один то битый после разборок своих явится, то ходит по дому и голосит, как сумасшедший. Ругается, мол, осторожней будь. Жизни не дает со своей опекой. А знаешь почему? — тычу пальцем в грудь Фархада. — Спасибо второму — все из-за его выходок. Под окнами с наемничками стоял кто? Отслеживал меня, как дичь, кто? Дальше продолжать?

— Я приезжал один раз, к Женьке, когда он был еще в России.