Ревокатор вытащил из угла склада два пыльных стула, сел на один и указал Гризе на второй. Когда она уселась, он издал трагический вздох, поднял голову, словно ища вдохновения, а затем искренне улыбнулся ей.

— Наверное, я всегда хотел стать актером. С самого детства. Декламировать стихи, притворяться кем-то другим, быть в центре внимания... У моих родителей, имперских государственных служащих, были очень строгие взгляды на жизнь: они и слышать не хотели о моем пристрастии к сцене. Фигляр в семье, еще чего! Они пожертвовали всем, чтобы я мог изучать математику, механику и автоматику, чтобы добиться, как они надеялись своими ограниченными умами, респектабельности и представительности, которых им всегда не хватало.

— Ты учился в Академии? — удивилась Гриза.

— Нет, мои родители были состоятельными, но не настолько, — ответил Либер. — Я учился у одного автоматиста в Верхнем квартале, который оказался так добр, что взял меня в ученики. Хотя я к этому никогда не проявлял особого интереса, кое-что из того, чему он меня научил, видимо, запомнилось, потому что я до сих пор могу разобрать пистолет или обслужить автомат с закрытыми глазами. Но механика казалась мне ужасно нудной, и... Ну-ну, не смотри на меня так оскорбленно!

— В механике нет ничего нудного! — проворчала откровенно обиженная Гриза.

— Не все пылают страстью к моторному маслу, понимаешь? Ну, могу я вернуться к своей истории?

Гриза нахмурилась и невнятно пробормотала что-то примирительное. Чтобы механика нудная — нет, это надо же...

— В общем, мне было до безумия скучно у моего учителя. Поэтому я начал ходить по тавернам и кабакам и тратить свое скудное жалованье, чтобы устраивать спектакли с друзьями, которых повстречал во время ночных развлечений. В итоге я начал посещать Сети. За время представлений я свел знакомство с эксплуатируемыми портовыми докерами, измученными рубщицами из медузариев, литейщиками с обожженными пальцами и иссушенными глазами... С людьми, которые держались из последних сил, но не смели жаловаться, боясь быть насильно призванными в армию. В то время шла война против Конфедерации Островов: улицы кишели обезножевшими и обезручевшими солдатами, которых бросили их командиры, как только от них не стало пользы; беженцами-островитянами, выброшенными на улицу, иногда с детьми, лишившимися родителей и брошенными на произвол судьбы. Как Сяоми, например.

— Сяоми? — выдохнула Гриза.

К стыду своему она сообразила, что ни разу не задумывалась о том, через какой ад пришлось пройти юной некромантке. Она судила о ней с первого лишь взгляда, по первому впечатлению, просто оттого что та, кажется, нашла общий язык с Сирусом.

— Не жалей ее, она этого не терпит, — предупредил Либер, заметив ее замешательство. — Она теперь девушка Сетей, умная и находчивая. И хочет, чтобы ее именно такой воспринимали, и уж точно не как бедную беженку, пережившую самое худшее. Понимаешь?

— Я... пожалуй, да.

— Когда я увидел, как такие дети, как она, роются на мусорных свалках, у меня все внутри перевернулось. Судьба, которую Империя уготовила побежденным, беднякам, калекам и людям из низов, разожгла во мне гнев.

Глаза Либера потемнели.

— Мой дух, защищенный коконом материального благополучия, открылся навстречу чужому несчастью, навстречу боли тех, кого на улице даже не замечают. Общаясь с самыми несчастными, я наконец разглядел разрушительные последствия имперской политики, от которой в действительности выигрывало лишь богатое меньшинство — вроде моей семьи. Поэтому я восстал. У меня уже имелся некоторый ораторский талант. Я отдал его тем, кто не мог выразиться сам, писал язвительные памфлеты против войны, против эксплуатации наиболее уязвимых слоев населения, подавал петиции примархам, поднимал дьявольскую шумиху, пока не привлек внимание Ревокаторов — бунтарей, мечтающих о справедливом, эгалитарном государстве, стоящим за всеобщее счастье, а не в поддержку привилегий немногих. Я близко с ними сошелся, и в конце концов об этом стало известно. Родители пригрозили лишить меня наследства, если я не сверну с этой дорожки. На следующий день я сам отправился к нотариусу, чтобы вычеркнуть себя из семейных наследников, а затем покинул дом и переехал в Сети. После этого мой отец отправился в Медную стражу, чтобы доложить обо мне как о Ревокаторе и принудительно забрать меня в имперскую армию.

— Твой... собственный отец на тебя донес? — ахнула Гриза.

— О да, — вздохнул Либер. — Наверное, он думал, что взгляд на войну собственными глазами убедит меня в правильности имперской политики, а заодно привьет мне немного патриотизма и ума-разума... Удивительно, как отец может не понимать своего ребенка, не правда ли?

Гриза не ответила. У нее не было никакого желания думать о собственном отце.