— Повторяю в сотый раз: новости все равно разойдутся. Не сегодня, так завтра, послезавтра или через день. Ураби не для того рисковали шеями, прорываясь в Цитадель ради её похищения, чтобы потом запереть в чулане и дать её потенциалу пропасть зря.

— Мы до сих пор не знаем, было ли это похищением. Скорее всего, она сама провела их на территорию Цитадели перед третьим испытанием и дала сигнал к атаке во время бала, — вмешалась Сама. Она свято верила, что Победительница и Ураби все время действовали сообща.

Пальцы Арина инстинктивно сжались, и лишь перчатки спасли ногти от того, чтобы содрать их о деревянную поверхность стола.

Сама не впервые делилась своей теорией. Собственно, она была далеко не первой, кто допускал мысль, что Ураби и Наследница сговаривались на протяжении всей Алкаллы.

Наследница Джасада лгала ему с самого начала. Было бы вполне логично, если бы она лгала не только о своем имени.

Вот только Арин не видел в этом смысла. Зачем ей проходить через весь кошмар Алкаллы, рискуя жизнью в каждом испытании, если она просто выжидала подходящего момента, чтобы примкнуть к Ураби?

Если бы побег изначально входил в её планы, она бы воспользовалась возможностью, когда он сам предложил ей это.

«Беги. Бери лошадь и убирайся как можно дальше».

«Будь свободна».

Фахим снова кашлянул, возвращая внимание Арина.

— Если мы призовем на службу половину нижних деревень, они узнают о ней гораздо раньше, чем если мы позволим событиям идти своим чередом.

— Да не события тут решают! — Байум всплеснул руками, и обсуждение мгновенно скатилось в балаган.

Арин принялся заново пересчитывать выступы на столе.

Пять лет назад его решение отменить призыв в мирное время для нижних деревень вызвало бурю негодования. Он объяснил это лишь однажды: никто не должен носить мундир Низала или поднимать меч под его знаменем против своей воли.

Байум сделал карьеру на попытках оспорить любое решение, принятое Арином. И появление Наследницы Джасада дало ему идеальный шанс ударить по призывной политике.

Пока Арин оставался Командором Низала, его слово в любых военных вопросах было законом. Никакое яростное размахивание руками со стороны Баюма не могло изменить простого факта: пока Арин жив, пока не передал власть законному наследнику или не признан виновным в государственной измене, войска этого королевства подчиняются ему, и только ему.

Единственным способом сместить действующего Командора было Голосование Нитруса.

Этот юридический механизм ввели в 930 году Эпохи Авалин в ответ на безумства одного особенно маниакального Командора, и за всю историю им воспользовались ровно три раза. Голосование Нитруса позволяло Совету при поддержке Верховного пойти наперекор Командору, чтобы развязать или прекратить войну. Такое голосование означало полную утрату веры в авторитет и здравомыслие правителя.

Голосование Нитруса оставалось пережитком прошлого. Несколько жалких строчек среди тысяч других в своде законов Низала. Арин заставил себя взвесить этот вариант — прокрутить в голове подобный сценарий будущего, — пока не почувствовал, что может со спокойной душой отложить его в сторону.

Справа от него Лайла зевнула, как раз в тот момент, когда встретилась с Арином взглядом. Она густо покраснела и поспешно выпрямилась.

С деланным, почти комичным вниманием она вернулась к спору, явно сгорая от стыда. Не то чтобы Арин винил её за потерю интереса, но Лайла безгранично гордилась своей работой. Большинство людей удивлялись, когда Арин представлял её в качестве межкоролевского эмиссара, ведь всё в её облике излучало искреннее простодушие. Круглое, сердцевидное лицо, широко распахнутые глаза. Золотистые волосы, облаком солнца рассыпавшиеся по плечам, — она намеренно оставляла их распущенными, чтобы иметь возможность скромно заправлять пряди за уши.

Это впечатление мягкости и уязвимости она с поразительным мастерством использовала при самых коварных дворах. Арину потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы разгадать её тонкий подход. Она никогда не заявляла о своих правах открыто и не навязывала волю сильным мира сего. Вместо этого Лайла мягко подтачивала чужую решимость — снова и снова, подобно ласковой волне, разрушающей самый стойкий утес. Такой стиль требовал терпения и непоколебимого хладнокровия, которыми Арин искренне восхищался.

Лайла снова бросила на него взгляд, и Арин слишком поздно отвел глаза. Её румянец стал гуще, задевая струны того напряжения, о котором Арин предпочел бы забыть навсегда.

Он знал Лайлу с самого детства, и любой романтический интерес, который Арин мог бы гипотетически допустить, угас, едва зародившись. При всем её умении лавировать в изощренных королевских играх, Арин чувствовал, что она никогда не переступала черту и не сталкивалась лицом к лицу с истинной, первобытной жестокостью, которая дремала под этой глянцевой оберткой. Её жизнь состояла из высоких воротничков, парфюмерной политики и сделок, заключаемых за роскошными обедами в позолоченных поместьях.